Чтение онлайн

Георгос кивнул. Он все понял и продолжал внимательно вслушиваться в слова Бердсонга.

— Несколько минут спустя — в точно рассчитанное время — произойдут взрывы на верхних этажах. Это будут зажигательные бомбы, чем больше ты их наделаешь, тем лучше. В качестве начинки во всех бомбах должен быть бензин. Пламя охватит отель, и начнется пожар.

Лицо Георгоса расплылось в широкой улыбке.

— Вот это здорово! Изумительно! И это нам по силам.

— Если ты все правильно рассчитаешь, — сказал Бердсонг, — ни одна душа с верхних этажей спастись не сможет. В три часа ночи даже те, кто вернется в свой номер поздно, уже будут в постели. Мы будем казнить всех: делегатов съезда — они основные жертвы нашей мести, — их жен, детей и

всех прочих постояльцев гостиницы, бросивших вызов справедливому делу революции.

— Мне потребуется больше взрывчатки, значительно больше. — Георгос соображал быстро. — Я знаю, как и где ее достать, но для этого потребуются деньги.

— Я уже говорил тебе, что у нас много денег. Хватит и на эту операцию, и на другие.

— Достать бензин для зажигательных бомб не проблема. А вот часовые механизмы — я согласен с тобой, что настройка должна отличаться абсолютной точностью, — следует доставать в разных местах. Причем маленькими партиями, чтобы не привлекать внимания.

— Я позабочусь об этом, — предложил Бердсонг. — Съезжу в Чикаго. Это достаточно далеко отсюда. Подготовь мне список того, что тебе нужно.

Все еще сосредоточенный, Георгос кивнул.

— Мне нужен план отеля, по крайней мере нижнего этажа и антресолей, где мы организуем первую серию взрывов.

— План должен быть точным?

— Нет. В самых общих чертах.

— Тогда мы нарисуем свой собственный. Туда вход свободный, и в любое время.

— Нам надо купить кое-что еще, — сказал Георгос, — несколько десятков огнетушителей, переносных, красного цвета, и чтобы они были устойчивыми, не переворачивались.

— Огнетушители! Ради Бога, мы же собираемся устроить пожар, а не тушить его.

Георгос хитро улыбнулся, понимая, что теперь его очередь руководить.

— Мы все вытряхнем из огнетушителей и под оболочку засунем наши бомбы с часовым механизмом. Я уже работаю над этим. Огнетушители можно будет установить где угодно, особенно в отеле. Это не вызовет подозрений и даже может остаться незамеченным. Если же их заметят, то это будет выглядеть как дополнительная мера предосторожности со стороны администрации.

Бердсонг оскалился и, подавшись вперед, хлопнул Георгоса по плечу:

— Великолепно! Прекрасная, дьявольская шутка!

— Мы позже подумаем, как установить огнетушители в отеле. — Георгос продолжал размышлять вслух. — Мне кажется, это нетрудно. Надо будет купить или арендовать грузовик, нарисовать на бортах название несуществующей компании, чтобы он выглядел вполне официально. Мы бы могли отпечатать что-то наподобие документа. Можно достать и фирменный бланк-заказ из отеля и отксерить его, чтобы наши люди имели документ при себе на случай, если их остановят и будут задавать вопросы. Еще нам потребуется униформа для меня и других…

— Не вижу проблем ни с грузовиком, ни с униформой, — заверил его Бердсонг. — С документами тоже разберемся. — Он задумался. — Мне кажется, все складывается одно к одному. У меня такое ощущение, что когда все произойдет, люди ощутят нашу силу и будут рваться выполнять наши приказы.

— А насчет взрывчатки, — сказал Георгос, — на днях мне потребуется десять тысяч долларов мелкими купюрами. И после этого…

С возрастающим энтузиазмом они продолжили планировать детали операции.

— Если найдется на свете какой-нибудь завалящий еврейский праздник, о котором еще никто не слышал, — сказал Ним Руфи, сидя за рулем своего «фиата», — твои родители наверняка стряхнут с него пыль и станут отмечать.

Сидевшая рядом с ним жена рассмеялась. Еще когда Ним вечером вернулся с работы, он заметил, что Руфь была в приподнятом настроении, которое явно контрастировало с ее откровенной депрессией в последние недели. Была середина января. Хотя прошло уже три месяца после разговора об их вероятном разводе, когда Руфь обещала «немного повременить», ни один из них больше

не вспоминал об этом. Тем не менее было ясно, что рано или поздно к этому вопросу снова придется вернуться. В принципе их отношения остались прежними. Это было своего рода перемирие. Однако Ним старался быть более внимательным, проводить больше времени дома с детьми. Возможно, та явная радость, которую испытывали Леа и Бенджи от общения с отцом, удерживала Руфь от окончательного разрыва. С другой стороны, Ним так и не решил для себя, нужен ему развод или нет. Да и проблемы с «ГСП энд Л» занимали большую часть его времени, оставляя мало места для личных переживаний.

— Никак не могу запомнить все эти еврейские праздники, — сказала Руфь. — О каком празднике отец говорил в этот раз?

— Рош-а-шана ле-иланот, или еврейский весенний праздник деревьев. [7] Я тут покопался у нас в библиотеке, в переводе это звучит как «Новый год деревьев».

— Новый год еврейских деревьев? Или любых деревьев?

Ним ухмыльнулся:

— Лучше спроси об этом своего отца.

Они ехали через город в западном направлении. Казалось, движение в городе никогда не ослабевало, независимо от времени суток. Неделю назад Арон Нойбергер позвонил Ниму на работу и предложил приехать с Руфью на вечер Ту би-шват — таково было более распространенное название праздника. Ним сразу согласился, отчасти потому, что во время телефонного разговора тесть был необычайно дружелюбен. Кроме того, Ним чувствовал себя немного виноватым перед Нойбергерами. И вот сейчас, казалось, представилась возможность снять напряженность в их отношениях. Правда, его скептицизм относительно фанатичного иудейства родителей жены остался неизменным.

Когда они подъехали к просторному комфортабельному двухэтажному дому Нойбергеров, расположенному в благоустроенной западной части города, возле него уже стояли машины, а с верхнего этажа доносились оживленные голоса. Увидев гостей, Ним почувствовал себя спокойнее. Присутствие незнакомых людей могло бы помочь избежать вопросов сугубо личного плана, включая и неизбежную в этой связи тему бар мицвы, то есть совершеннолетия Бенджи.

Входя в дом, Руфь дотронулась в дверях до мезузы, талисмана с молитвами, как она обычно делала в знак уважения к вере своих родителей. Ним, который прежде потешался в том числе и над этой привычкой, считая ее предрассудком, импульсивно повторил этот жест.

В доме все радовались их приезду, особенно появлению Нима. Арон Нойбергер, розовощекий, приземистый и абсолютно лысый, прежде относился к Ниму с плохо скрываемым презрением. Но сегодня вечером, когда он тряс руку зятя, его глаза, спрятанные за толстыми линзами очков, излучали само дружелюбие.

Мать Руфи Рэчел, поражавшая своей массивной фактурой, так как презирала все диеты на свете, заключила Нима в объятия. Затем, чуть отстранив от себя, она окинула его оценивающим взглядом:

— Разве моя дочь совсем тебя не кормит? Только кожа да кости. Но ничего, сегодня мы добавим к ним мясца.

Эта обстановка развеселила и одновременно тронула Нима. Ему подумалось: слухи о том, что их брак в опасности, наверняка дошли до Нойбергеров. Поэтому, отбросив все прочие эмоции, они устремились спасать брак своей дочери, чтобы сохранить семью. Ним краем глаза посматривал на Руфь, которая с умилением взирала на демонстративный характер происходящего. На ней было свободного покроя платье из серо-голубого шелка, в ушах поблескивали серьги такого же оттенка. Как всегда, ее черные волосы были элегантно причесаны, безупречная кожа лица поражала нежностью, хотя, как показалась Ниму, и была бледнее, чем обычно. Когда Ним и Руфь направились навстречу прибывшим ранее их, он прошептал ей на ухо: