Чтение онлайн

Мазиад сам вышел приветствовать нас. В этом невысоком коренастом человеке с очень прямой осанкой сразу же угадывались внутреннее достоинство и властность. В гостевом шатре, освещенном фонарем «молния», собралось много мужчин, у большинства были винтовки. При нашем появлении они встали. Мазиад провел нас на место, расположенное напротив очага. Пока нам подавали кофе и чай, Мазиад задавал традиционные вопросы о нашем здоровье и подробностях нашего путешествия. Все остальные сидели неподвижно, в несколько напряженных позах. Никто не произносил ни слова. Мы находились среди настоящих арабов пустыни, которые всегда строго и с достоинством ведут себя на людях. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем принесли громадное блюдо, на котором, как всегда, горой возвышался рис с бараниной. Это была отнюдь не изысканная еда, но арабы ценят скорее количество, чем качество. Сначала поели мы вместе со старейшими жителями деревни, затем Мазиад, обращаясь к остальным по именам, пригласил их занять наши места.

Он сам, как хозяин, не садился до тех пор, пока все не поели. Мужчины ели по очереди, и, когда последний насытился, Мазиад позвал детей, притаившихся в темноте за шатром. Самому младшему на вид было не больше трех лет. Перед концом трапезы слуга, приносивший кофе, отделил небольшую порцию еды и положил ее на отдельную тарелку. Только теперь Мазиад присел чуть в стороне и принялся за свой скромный ужин, а нам снова подали кофе и чай. Считалось, что ему как хозяину неприлично приниматься за еду, пока не поест последний из его гостей; на следующий день я видел, как в обеденное время Мазиад стоял перед своим шатром, желая удостовериться, что каждый проходящий мимо зайдет внутрь и примет участие в трапезе. Дважды в день он резал по одной овце для своих гостей, которых могло набраться до сотни. Эти скотоводческие племена сохраняли свои древние обычаи, и о других они судили по тем самым меркам, которые некогда принесли с собой из пустынь Аравии.

В последующие годы я неоднократно возвращался в гостевой шатер Мазиада и посещал много других становищ его племени. Во время тяжелых летних месяцев, когда мне приходилось уезжать из озерного края, я одалживал лошадей и посещал скотоводческие племена. Я хорошо узнал большинство из них — бени лам, базунов, аль иса, аль бусалих и других. Некоторые с наступлением весны пересекали границу и поднимались в предгорья Ирана, где молодая зеленая трава пестрела анемонами. Другие на зиму спускались в Саудовскую Аравию и в окраинные районы Кувейта; мужчины и мальчики гнали стада овец и коз, а одетые в черное женщины вели ослов, нагруженных палатками и колышками, коврами, постельными принадлежностями, деревянными сундуками, котлами, блюдами и чайниками. Я часто видел, как они двигались в знойном мареве по безбрежной, словно море, равнине.

После еды Мазиад провел нас в ближайший дом, аккуратно сложенный из тростника и тростниковых циновок. Там для нас были разостланы матрасы и стеганые одеяла. Дугалд и я были благодарны Мазиаду за неожиданное предоставление нам отдельного ночлега. Всю ночь сырой, холодный ветер дул в решетчатые окна, и сквозь сон я слышал, как волны плещутся о берег.

Выйдя на рассвете из хижины, я увидел вдали за открытым водным пространством контуры далекой земли, темнеющие на фоне рассветного неба. На мгновение мне показалось, что это — волшебный остров Хуфайз; считается, что увидевшие его люди теряют рассудок. Затем я понял, что это были заросли тростника. У моих ног лежала вытащенная на берег легкая лодка черного цвета с высоко загнутым носом — боевая лодка шейха, приготовленная для моего путешествия по озерам. Еще до того, как в древнем Уре были построены первые дворцы, жившие здесь люди выходили на рассвете из такой же хижины, спускали на воду такую же лодку и отправлялись на охоту. Археолог Леонард Вулли раскопал их жилища и нашел модели их лодок, погребенные глубоко под археологическим слоем государства шумеров, еще глубже, чем археологические свидетельства великого потопа. Пять тысяч лет истории лежали здесь передо мной, а образ жизни людей остался неизменным…

Память об этом первом посещении озер никогда не умирала во мне: отсвет костра на чьем-то лице, крик гусей, утки, прилетающие на кормежку, голос мальчика, напевающего в темноте, лодки, идущие друг за другом по руслу, садящееся солнце — темно-красное сквозь дым горящего тростника, узкие вьющиеся протоки, уходящие в глубь озерного края. Обнаженный человек в лодке с острогой в руках, тростниковые дома над водой, черные мокрые буйволы, которые словно появились на свет из этой топи вместе с первым островком сухой земли. Звезды, отражающиеся в темной воде, кваканье лягушек, лодки, возвращающиеся вечером домой, покой и неразрывная связь тысячелетий, тишина мира, никогда не знавшего шума мотора. И снова я испытывал непреодолимое желание разделить с жителями озер их жизнь — и совсем не как сторонний наблюдатель.

Спустя шесть месяцев я с двумя гребцами-арабами шел в дырявой лодке вниз по рукаву Тигра к озерам. Один из гребцов, иссохший старик, был одет в залатанную рубаху неопределенного цвета, доходившую до середины икр. Другой, коренастый косоглазый парень лет пятнадцати, был облачен в остатки европейской куртки, надетой поверх новой белой рубахи, которую он подобрал поясом, чтобы подол не волочился по земле. На них были куфии — головные платки, которые обычно носят арабы-шииты в Южном Ираке: квадратные куски некогда белой ткани в черную клетку размером три на три фута. Так как у них не было игалей, [3] они, сложив платки углом, обернули их вокруг головы. Старик сидел на высокой

корме. Я со своим багажом примостился, скрестив ноги, на куске циновки, постеленном на дне лодки у его ног. Багаж состоял из двух черных оцинкованных ящиков; в одном хранились лекарства, а в другом были книги, фотопленка, патроны и прочее. На ящиках лежал пестротканый курдский седельный вьюк, набитый одеялами и одеждой. Охотничье ружье и винтовку фирмы Ригби в брезентовом чехле я поставил на дно лодки, прислонив их к ящикам.

Быстрый поток шириной около тридцати ярдов явно был глубок. Я сидел, ухватившись обеими руками за борта лодки, и кончики моих пальцев все время были в воде. Свежий ветер дул против течения, поднимая небольшие волны, которые время от времени обрызгивали меня и мой багаж. Я боялся пошевелиться, убежденный, что при малейшем моем движении лодка перевернется. Оба араба, однако, совершенно спокойно ходили взад и вперед, не нарушая равновесия лодки.

Мальчик перестал грести, повернулся и присел, чтобы, укрывшись от ветра, зажечь сигарету. Старик поднялся, высматривая какого-то приятеля, работающего в поле. Сидя на дне лодки, я не видел ничего, кроме крутых берегов высотой в три-четыре фута. Время от времени их прорезали ирригационные каналы различной ширины, отводившие воду на поля. Берега увенчивал покрытый пылью блекло-зеленый колючий кустарник высотой в два-три фута. Водяные черепахи, примостившиеся на береговых уступах, соскальзывали с них и шлепались в мутную, темную воду. Пестрые мухоловки проносились мимо или повисали в воздухе, быстро работая крыльями перед тем, как «пикировать». Высоко над ними парили коршуны, Время от времени с прибрежных полей с шумом срывалась стая грачей. Дымка смягчала краски неба, и все вокруг казалось тускло-землистым.

Мы миновали небольшое селение с тростниковыми домами, серыми, как старые стога. Одетые в черное женщины мыли посуду у берега среди целой флотилии черных лодок, вытащенных на илистый берег. Из хижины вышел мужчина. Старший из моих гребцов приветствовал его:

— Салям алейкум! (Мир вам!)

— Алейкум ас-салям (И вам мир), — ответил мужчина, потом добавил: — Фильху (Остановитесь и поешьте).

Мы ответили:

— Кафу, Аллах яхфазак (Мы сыты; храни вас Аллах).

Полдюжины собак бежали за нами вдоль берега с бешеным лаем и рычанием, пока их не остановила широкая канава, через которую они не могли перепрыгнуть.

Этим утром, в первую неделю февраля 1951 года, я вышел из Амары, наняв в Маджар-эль-Кабире лодку, которая должна была доставить меня за пять миль вниз по течению к дому Фалиха бин Маджида на пороге озерного края. Его отец, Мадрид аль-Халифа, был одним из двух верховных шейхов большого племени аль бу-мухаммад, насчитывавшего 25000 воинов. Я надеялся провести несколько месяцев на озерах; Дугалд Стюарт сказал, что Фалих — как раз тот человек, который может помочь мне в этом.

Сидя в неудобной позе на дне лодки, я с надеждой смотрел вперед, ожидая за каждым очередным поворотом реки увидеть начало озерного края, но темный поток продолжал струиться по бесконечной плоской равнине.

Вот еще один поворот, и русло раздвоилось. Вдоль главного протока выстроился ряд больших жилищ, умело сооруженных из тростника. На открытой площадке за ними стоял одноэтажный кирпичный дом с плоской крышей, что делало его похожем на форт. Но больше всего меня поразило здание с полукруглым сводом, крыша которого была выложена желтыми циновками. На обоих торцах плавная линия крыши заканчивалась четырьмя суживающимися кверху колоннами. Здание было расположено на стрелке между двумя протоками.

— Это мадьяф шейха Фалиха, — сказал старик.

Юноша, стоявший у входа в мадьяф — гостевой дом, — вошел внутрь, и через мгновение несколько мужчин вышли и остановились, ожидая, когда я высажусь на берег.

— Вот шейх Фалих, — сказал старик, указывая на коренастого человека в коричневом плаще из тонкой ткани, надетом поверх свободного халата из тяжелого темного материала.

Как только нос лодки коснулся берега, мальчик ловко спрыгнул на берег и придержал лодку, пока она не развернулась бортом. Затем старший гребец сошел на берег, приблизился к Фалиху и, поцеловав ему руку, сказал:

— Англичанин из Амары, йа мухафаз (о покровительствуемый Аллахом).

Фалих окинул меня взглядом и произнес:

— Добро пожаловать!

У него было волевое, мужественное лицо, чисто выбритое, за исключением коротко подстриженных усов. Густые темные брови почти смыкались над крупным носом. Лицо было обрамлено складками традиционной черной с белым куфии, удерживаемой на голове массивным черным игалем. Как только я поднялся, лодка покачнулась, через борт полилась вода. Фалих сказал: