Чтение онлайн

— Но ведь противоестественно, если комбинат не будет расти, — заметил я. — Стране нужна бумага…

— Строительство новых мощностей — не единственный и, надо сказать, не самый лучший способ решения проблемы, — возразил Голубев. — Курите. — Он протянул мне сигареты. — На комбинате так много сделано для совершенствования буквально всех производств, что постороннему человеку даже трудно представить плоды этой работы. Но еще больше можно и необходимо сделать. Резервы просто огромны…

Голубев помолчал, прикрыв глаза. Я смотрел на него выжидательно. Мне показалось, что он уснул. Но Геннадий Иванович думал.

— Да, резервы огромны, — повторил он. — Ведь смогли же мы за счет внедрения щекинского метода почти полностью укомплектовать людьми третью очередь комбината. Смогли! И если с такой же настойчивостью искать и находить способы экономии сырья на действующих

производствах, то тогда я двумя руками голосую за строительство четвертой очереди. — Голубев заметно оживился и повернулся ко мне. — Надо из каждого кубометра древесины получать как можно больше целлюлозы, из каждой тонны целлюлозы — максимум бумаги. Убежден: создание совершенной технологии позволит сократить расход леса наполовину. Если, скажем, сегодня квадратный метр офсетной бумаги весит восемьдесят граммов, то за счет понижения плотности надо довести этот вес хотя бы до шестидесяти, при условии сохранения достигнутого качества. Вот вам экономия двадцати пяти процентов потребляемого ныне сырья. В масштабе комбината это сохранит ежегодно не менее миллиона кубометров древесины. Есть и другие резервы… Например, вторичное сырье. Быть богатыми, не значит быть расточительными. Не побоюсь громких слов: у нас в стране использование макулатуры, мягко говоря, недооценивают. А ведь это изумительный исходный материал для производства хорошей бумаги и сохранения колоссальных лесных массивов… Надо думать, потомки будут судить о нас не по тому, сколько мы извели тайги, а сколько оставили… Даже печально известный Пентагон не сжигает свои секретные бумаги, а перерабатывает их специальным способом и сдает на переплавку. Об этом рассказывает Смеляков в «Деловой Америке». Надо в каждом районе, в каждой области и республике создать мощные заготовительные организации, хотя бы такие, как Вторчермет. И спрашивать с руководителей организаций за выполнение планов поставки макулатуры с такой же строгостью, как спрашивают за металлолом. Кто-то не хочет или не может понять, что перевозка макулатуры к местам переработки потребует в десятки раз меньше транспорта, чем перевозка древесного сырья. И КПД макулатуры несравненно выше, ведь отходов практически никаких. Отсюда улучшение еще одного важнейшего показателя — охраны природы… — Голубев снял очки и потер покрасневшие глаза. — Об этом можно говорить долго. Давайте оставим до следующего раза. Вы долго еще пробудете у нас?

— Завтра — в Архангельск.

— Тогда желаю летной погоды, — он протянул мне руку. — Приезжайте в разгар лета, на ягодно-грибную страду…

— Спасибо. Постараюсь приехать. Поклон Елизавете Викторовне.

Он кивнул.

— Простите, если был недостаточно внимателен… Просто такая у нас нынче запарка… Счастливо!

Побывать в Коряжме в разгар лета не удалось. А лето на Севере выдалось доброе. И даже последние августовские дни радовали и волновали безоблачной погодой, как радует и волнует эпилог хорошей книги, которую, к сожалению, вот-вот пора закрывать.

Я перечитал телеграмму Семена, мысленно увидел многочисленных коряжемских друзей, представил встречи с ними, вообразил торжества на производстве беленой сульфатной целлюлозы и мне почему-то захотелось хоть ненадолго вернуться к жизни газетного корреспондента, с ее высокой мобильностью, постоянной готовностью бросить все и лететь за сотни километров ради репортажа в сто газетных строк…

В Котлас прилетел последним рейсом. В Коряжму добрался после полуночи. Хорошо знакомая гостиница, хорошо знакомая дежурная. Во многих номерах идет ремонт. Но место нашли, устроили.

Утром — на комбинат. Несмотря на ранний час, командный состав уже на месте: и генеральный директор с первыми заместителями, и секретарь парткома, и председатель заводского комитета, и комсомольский вожак. Здороваюсь со всеми и тут же с некоторым огорчением узнаю, что миллионная тонна была сварена ночью. Но какое это имеет значение — двумя часами раньше или позже?! Главное — есть!

После окончания смены прямо в цеховом пролете — митинг. Именинники во главе с Эдуардом Константиновичем Веричевым — в центре. Алые ленты через плечо, на груди специально изготовленные памятные значки. Здесь же представители подготовительных потоков, без которых невозможно было бы сварить не только миллионную, но и самую первую топну целлюлозы, здесь же коллеги из других варочных цехов, с которыми соревнуется производство Голубева.

Все удивительно просто и вместе с тем необычайно торжественно. Подумалось вдруг о том, что на Котласском ЦБК умеют не только отлично работать, но и по-деловому,

без натяжек и притворства отмечать знаменательные события.

Выступает генеральный директор, благодарит коллектив за добросовестный труд, желает всего, что желают хорошим людям в подобных случаях. В числе других достижений Александр Александрович называет интересную цифру:

— Картонно-бумажному производству при таких же мощностях и заданиях для выработки миллионной тонны понадобилось пять лет, два месяца и пятнадцать дней, — Дыбцын делает многозначительную паузу и сообщает: — Ваш коллектив преодолел этот высокий рубеж за четыре года, восемь месяцев и четырнадцать дней, вы обогнали время ровно на четыре месяца, а это значит, что страна получила дополнительно более восьмидесяти тысяч тонн целлюлозы со Знаком качества…

Вот и отличное начало для газетного репортажа с места события. Надо только побеседовать с варщиками, особенно с бригадиром. Ему как раз вручают памятный подарок и талон на мотоцикл «Днепр». Невысокого роста, худощавый, сутуловатый, очень подвижный, Эдуард Константинович Веричев кажется мне свойским человеком, этаким рубахой-парнем, с которым легко работать и просто договориться о самых сложных вещах.

После митинга подхожу к бригадиру, представляюсь, говорю о том, что пишу книгу о людях комбината и хотел бы подробно побеседовать с ним. Но книга книгой, она увидит свет не так-то скоро, а сейчас хотелось написать оперативный материал для газеты о варке миллионной тонны.

Веричев заметно настораживается. Он берет лист бумаги, переспрашивает и тщательно записывает мою фамилию, имя, отчество, место жительства…

— Насчет капитального разговора пока ничего не обещаю, — говорит бригадир. — Ведь я вас совсем не знаю. Надо подумать, в какой плоскости беседовать. Да и некогда сегодня. Разве что завтра. Завтра у меня смена с шестнадцати до нуля, времени хватит.

— Согласен. Приду к вам на пульт после шестнадцати часов. Договорились? — Я протягиваю ему руку, но Веричев не торопится с рукопожатием и уже не кажется мне рубахой-парнем, с которым можно быстро договориться обо всем.

— Я хотел предупредить насчет миллионной тонны в газете, — строго замечает он. — Можете, конечно, писать. Дело ваше. Но чтоб обо мне пе было там никакой «тюльки»…

— Как это понимать?

— Очень просто… Вы болельщик хоккея?

— Болею, в основном, во время международных чемпионатов.

— Тогда тем более должны знать, как хвалились американцы своими «звездами». А наши ребята взялись и дружной игрой расколотили их. «Звезды» потухли и погасли. Тут и призадумались американские тренеры над силой коллектива. Согласны?

— Согласен. Но при чем здесь наш разговор?

— А я не хочу, чтоб из меня делали «звезду». Поймите: сегодняшний праздник готовили сотни людей, весь комбинат на это работал. Мне повезло, как миллионному жителю города или миллионному посетителю выставки… Я просто — участник. Счастливый билет мог достаться другой бригаде. К примеру, Николая Веричева…

— Это ваш брат?

— Нет. Сменщик и друг. У нас похожие фамилии. — Эдуард Константинович взял тот же лист бумаги и написал: «Вирачев Николай Александрович». — Вот. Чтоб не путали… Нас частенько путают…

— Но почему вы все-таки не хотите видеть свое имя в газете? — спросил я. — Если бы все передовики так относились к печати, то журналистам пришлось бы туго…

— Вот именно! — покачал он головой с буйной шевелюрой. — Пришлось бы туго!.. А порой туго приходится передовикам…

— В каком смысле?

— А вот в каком… Я четыре года был депутатом областного Совета. Ко мне избиратели обращались с разными вопросами. Были жалобы и на неправильную информацию в печати. Приходилось разбираться… А потом приехал ко мне одни шустрый корреспондент. Мы поговорили с ним в цехе и дома. Недели через две читаю в газете статью, соображаю: про меня это или не про меня? Если не про меня, то откуда взялась моя фамилия? А если про меня — ужас! По пути на работу встречаю знакомых людей и все время об одном думаю: читали пли не читали? Если читали, то хоть сквозь землю провались, такого наворочал корреспондент. Яне выдержал, письмо ему написал. Не редактору, а ему лично. Спрашиваю: ты, дорогой товарищ, всегда такую «тюльку» гонишь в своих статейках? Если всегда, то быстренько и без шума меняй работу, иначе твои красивые герои когда-нибудь выдернут тебе ноги. И вам скажу без обиды: почему некоторые журналисты и писатели думают, что можно шпарить отсебятину? Вот и получается, что прочитает человек о себе в газете, а потом месяц прячется от знакомых, стыдно… Вот так, дорогой товарищ…