Осколки льда
Шрифт:
Начало октября. Третье… Проклятое число. Я дежурная медсестра, Глеб старший от санитаров на сутки. Суббота. Не настал полдень, как персонал разъехался. Дежурный врач отпросился до вечера, можно не ждать. Мы, меньшие братья и сестры, прикроем.
Я позавидовала им. За окном подвывает ветер, блуждает сквозь трещины, чтобы умереть сквозняком в коридорах. Низкие облака плачут моросью. В носу свербит, хлюпает. В такую погоду хочется укрыться пледом и, распивая чай с чабрецом, перечитывать старые книги. Любые, лишь бы утонуть в сказочном мире.
К удивлению, Глеб не проявлял и капли интереса. Вежливо поздоровался, поделился свежими
Некогда было раздумывать над причиной перемен, но где-то внутри я надеялась: отступил. Ближе к вечеру ошеломление сменилось паранойей. Я избегала общих мест, ежесекундно оглядывалась, ожидая увидеть тень за спиной. Пришлось уйти в работу, чтобы панические мысли не свели с ума.
Ровно в десять свет в коридорах с дверями без ручек погас. Я пахала в прачечной, сортируя по стиральным машинкам проклятое бельё, пахнущее мочой и мужскими выделениями. Казалось, грязные кальсоны с желтоватыми разводами – один из кругов ада длиною в вечность. Специально для меня, грешницы.
В шуме вращающихся барабанов я не услышала скрипа двери. Глеб подкрался тихо, как истинный хищник, растерзал за секунды. Я поздно ощутила мощные пульсирующие бёдра сзади. Сильная рука окольцевала грудную клетку. Крик ужаса отразился от зажавшей рот ладони и ушёл в лёгкие, стиснул нутро. Укусила мясистую плоть до мяса. Сплюнула солоноватую кровь.
Санитар чертыхался, няньчя повреждённую руку. Грубо толкнул на пол, навалился. Центнер мышц вдавил в бельё, перекрыл кислород. От боли рвущихся волос пыталась выть. Насильник рванул халат так, что осыпались пуговицы. Грубые пальцы нащупали грудь. Ноги сплелись, как змеи. Что-то твёрдое тёрлось о живот, конвульсировало. Я пыталась вкопаться в гору белья. Прикусила грязную ткань, прожевала. Брезгливость в прошлом. Мужчина тёр, кусал шею и плечи. Звериный рык смешался со стонами.
Топот в тишине корпуса спас от позора. Урод одёрнулся, замер. Зря я принимала его за хищника. Сейчас Глеб походил на жирного кастрированного кота, нагадившего в горшок с цветами. Потная от возбуждения ладонь по-прежнему закрывала половину лица, мешая дышать. Я замычала, бессильно глотая воздух. Тяжелое колено придавило бедро до судороги. Испуганные щенячьи глаза налились кровью.
– Один звук, сука, и я прибью тебя! – прошипел насильник.
Шаги приближались. Человек пять, может больше, спешили по коридору, и я молилась, чтобы неизвестные заглянули внутрь. Насильник натянул штаны, закидал меня охапкой вещей. Погас свет. Хлопнула дверь.
Хотелось снять кожу, простирать и повесить обратно. Очки канули в темноте. Сплюнула. Карабкалась по куче тряпья, как по склону. Запуталась, прокатилась по холодной плитке. Шаг, ещё шаг. Краешек стола возник из ниоткуда. Руку прострелило от мизинцев до плеча. Свернулась зародышем. Пусть закончится пытка, прошу…
Лампы под потолком налились светом, ослепили разнеженные полумраком глаза. На пороге вырос заместитель главного врача, Дмитрий Михайлович – грузный мужчина сорока пяти лет с вечно кислым лицом. Заносчивый, истеричный педант, мечтающий о непременном поклонении царской персоне. Я узнала его по силуэту. Секунд на пять доктор замер, идентифицируя свернувший комок, как человека. Властно спросил:
– ТАК, ты кто?
Голос грубый, раздраженный. Промямлила, что дежурная
медсестра.– Я что, обязан тебя искать, блять? Где доктор? Заканчивай заниматься хернёй и БЕГОМ готовить изолятор!
Снаружи уже суетились трое сонных санитаров, среди которых и мразь с наспех перемотанной рукой. Глеб стрельнул молниями и скрылся из виду. Я бегло осмотрела себя. Ссадины на коленях налились кровью. Халат грязный, напоминает лохмотья. Волосы вспотели, клеятся к лицу.
Я подготовила изолятор за десять минут. Словно измотанный червь втянула кольца в каморку сестринской и выключила свет. Так безопаснее.
В коридоре что-то происходит: крики боли, борьба. В щёлке мелькают камуфляжные куртки. Кто-то смачно сплюнул на пол. Свиньи.
Проснулась от холода. Из зарешеченных форточек струится слабый свет. Сколько я проспала??? Половина пятого, первые лучи. В отделении сон, лампы светят вхолостую. За столом, сгорбившись, пишет Маргарита Павловна, старшая медсестра. Проскользнуть не вышло.
– Светлова? Ты где шляешься? Садись, поможешь мне заполнить бумажки.
Даже в собственное дежурство эта женщина не считает должным приходить без опоздания минут в сорок, а сейчас воскресное утро. Что происходит?
Послушной марионеткой я присела рядом, ожидая новых упрёков. Краем глаза поглядывая на наставницу, пыталась уловить изменения в мимике. Лицо вопреки правилам, отретушировано сантиметровым слоем пудры. Губы в ярко-жёлтой помаде подрагивают, обнажая морщинки в уголках. Серебристые взбитые «химией» волосы напоминают тесто. Всё, чтобы выглядеть моложе своих лет.
Я боялась нарушить вымирающую тишину. Старшая изредка вздыхала, протирая лоб влажной салфеткой.
– Маргарита Павловна, вы себя хорошо чувствуете?
– Да… – женщина на мгновение зависла, повернула голову, будто только теперь заметила подчинённую, – У нас новый пациент, ты, наверное, уже слышала. Очередное чудовище. Сколько ещё ОНИ будут присылать отморозков?! Так, тебе заняться нечем?! Время сколько?! Ну-ка пошла убираться!
Я привыкла скачкам настроения, неоправданной жестокости, но содрогнулась. Что-то властное в грубом неженском голосе пугало, побуждая к послушанию. Вскочив, рукой задела стопку бумаг. Истории болезней, анализы и эпикризы веером зашуршали по полу. Ползая по холодному полу, дрожащими руками цепляла листы. Без очков не разобрать…
– Бестолочь!!! – старшая налетела, как коршун, – Тебя близко нельзя ни к чему подпускать! Всё испоганишь, криворукая!
– Простите, я сейчас соберу… – пропищала я.
Массивные разбухшие руки рвут волосы, сжимают шею.
– А ну пошла с моих глаз! Слышала? ПОШЛА ВОН! И чтобы этих бумажек здесь не было, а сортиры блестели! Ты меня поняла?
Спокойствие я обрела на ободке унитаза в женском туалете, где рыдала в одиночестве. Впереди часы наедине с ведром и тряпкой. Как золушка, подумала я и, смахнув слезу, невольно улыбнулась.
– Таблетки получаем! – кричит старшая.
Звучит сирена. Подъем. Время набирает ход.
Заплаканной с опухшим носом и разводами под глазами я увидела ЕГО впервые. Конвоиры выстроились полукругом. Самый крупный отворил дверь изолятора. Вкатили кресло, доложили по рации. Кто бы там ни был – его боялись. Изнутри клетки постучали трижды: зверь пойман. Колёсики зашуршали по плитке. Фантазия, подпитываемая детскими фобиями, рисовала портрет Ганнибала Лектора. Время-глицерин загустело от холода.