Чтение онлайн

Дачу окружала сосновая роща, деревья были старыми и мощными, Симонов и Жуков разместились на скамейке около дома, операторы начали налаживать аппаратуру для съемок и никак не могли найти хороший ракурс. День был солнечный, тени от веток падали на фигуры снимаемых, деревья мешали расставить камеры так, чтобы направить их на участников съемки. Жуков вроде бы и не обращал внимания на все эти перемещения камер, на тихие разговоры операторов между собой. Однако, беседуя с писателем, он вдруг прервал разговор и спросил Симонова:

– Ну что они так мучаются? За это время могли бы спилить пару сосен, и всё бы само собой решилось.

Такая «смелая» мысль, конечно, могла прийти в голову только Жукову, известному своей беспощадностью ко всему, что стояло на его пути. В годы войны он мог отправить на гибель тысячи безропотных солдат, если это требовалось для выполнения «высших» задач, вот и сейчас ему в голову пришла такая простенькая мысль – мешают вековые деревья сделать хорошую съемку, так спилите их к чертовой матери без всякого сожаления.

Сам же рассказ о том памятном дне был следующим. По словам Жукова, Сталин еще 15

октября 1941 г. согласился с мыслью отдать фашистам Москву, приказав переместить из Москвы в Куйбышев партийных руководителей и советское правительство. Распоряжение начали выполнять, во дворах наркоматов жгли тонны архивных бумаг, готовили планы взрыва московского метро, уничтожения электростанций и крупных предприятий.

Когда генерал Жуков приехал в кремлевский кабинет Сталина и начал докладывать об обстановке на подступах к Москве, особенно на Западном фронте, Сталин ходил по кабинету, а генералу приказал сесть на диванчик у стены. В какой-то момент Жуков не смог удержаться от невероятной усталости (он не спал уже несколько суток подряд), повалился на бок и задремал. Сталин подвинул к диванчику стул и поднял ноги генерала, неудобно повисшие с дивана, переместил их на этот стул и даже попытался стащить с них сапоги.

Однако после каких-нибудь десяти минут Жуков пришел в себя и стал докладывать дальше, после чего Сталин спросил, надо ли немедленно улетать из Москвы ему, ведь самолеты уже приготовлены и только ждут вылета. Жуков категорически запротестовал против бегства. Он объяснил, что факт «улепетывания» из Москвы всё равно станет известным, слухи разнесутся, и тогда уже ничем нельзя будет поддержать дух солдат, которым их начальники твердят, что Сталин по-прежнему в Кремле, следит за всем и руководит обороной. Якобы именно это строгое и в то же время очень эмоциональное жуковское объяснение удержало Сталина от рокового шага.

Уже на следующий день стремительное продвижение немецких войск к Москве было задержано на нескольких направлениях, а потом в оборону вступили полки добровольцев, через пару недель к Москве были подвезены свежие силы из сибирских, затем и дальневосточных полков. Ценой невероятных потерь удалось в конце концов отбросить гитлеровцев от древней столицы России.

Вторую историю рассказала на многолюдном заседании 28 февраля 1983 г. в Институте молекулярной биологии в Москве по случаю своего 80-летия известный цитолог, член-корреспондент АМН СССР Александра Алексеевна Прокофьева-Бельговская. Заседание вел директор института академик Владимир Александрович Энгельгардт.

В день 16 октября 1941 г., вспоминала Прокофьева, вместе с женой Энгельгардта Милицей Николаевной Любимовой по поручению начальства они выдавали в здании Президиума АН СССР сотрудникам листочки с печатью АН СССР, позволявшие им попасть на поезд-эшелон, отправлявшийся в Среднюю Азию. Такая эвакуация сотрудников Академии наук, не призванных в армию, и членов их семей представлялась важной советским властям.

Мама в 1937 г.

Весь день к зданию, где Любимова и Прокофьева регистрировали отъезжающих, вписывая их фамилии в листочки и вручая листочки эвакуированным, стояла длинная очередь, тянущаяся по Нескучному саду. Поздним вечером напечатанные листочки кончились, тогда Милица Николаевна смогла заполучить печать Академии наук и стала штемпелевать чистые листочки бумаги, а Александра Алексеевна продолжала вписывать имена тех, кто еще оставался стоять в очереди на разрешения.

Завершили они свою работу поздно ночью, с трудом Прокофьева добрела до дома и, не раздеваясь (сил уже не было), повалилась на кровать. Разбудил её звонок телефона в коридоре, который трезвонил очень долго. Она взяла трубку и услышала голос брата, офицера-танкиста, полковника Военной академии механизации и моторизации. Их академию в ту ночь эвакуировали в Ташкент. Брат приказал ей быстро собрать сумку с необходимыми вещами и идти на Курский вокзал и там назвать оцепившим вокзал солдатам его фамилию. Солдатам, сказал он, дана команда разыскивать тех офицеров, фамилии которых назовут их родственницы.

Я приведу дальше рассказ Александры Алексеевны в том виде, как я его записал (почти дословно) на том вечере (магнитофонную пленку с записью выступления Александры Алексеевны немедленно по окончании выступления арестовали представители КГБ).

Когда я подошла к огромной площади перед Курским вокзалом, я увидела жуткую картину. Была середина октября, но в Москве в тот год погода была зверски холодной, шел дождь вперемежку со снегом, асфальт на площади был покрыт глубокими грязными лужами, местами уже подмерзавшими, и в лужах на коленях стояли тысячи безмолвных людей, одетых в одинаковые серые робы, с опущенными головами. Была ночь, фонари на столбах вокруг площади не горели, но всё равно можно было различить, что люди замерзают, однако вынуждены подчиняться тем, кто их заставил стоять на коленях в этой ужасающей грязи, в этом зверском холоде.

Я не обратила внимания на тех, кто охранял этих несчастных людей, но несомненно, что поставленных на колени людей было в сто раз больше, чем охранников. Меня всегда удивляла и удивляет рабская покорность толпы, особенно в тяжелые годы испытаний. Но тогда я подумала, что эта покорность неправильна. Если бы эти люди поднялись и бросились на тех, кто их согнал в это место, они бы в миг разметали своих поработителей.

Я подошла к цепи солдат, окруживших весь вокзал и выстроившихся вдоль ступеней вокзала, и назвала фамилию моего брата. Вскоре он спустился по ступеням от входа, подошел ко мне, провел через цепь и проводил внутрь вокзала.

А там была совсем другая картина.

Ярко светили лампы на потолке, было тепло, внутри было много хорошо одетых людей, на женах начальников были дорогие меховые шубки, шляпки, лица у всех были довольные. Даже радостные. С разных сторон слышался легкий смех, видимо, рассказывали анекдоты. Все ждали, когда к перрону подадут поезд.

Наконец, его подали. Публика без толкотни или паники направилась к выходам из зала, все знали номера их вагонов, были указаны места, так что никакой нужды в спешке, давке не было. Мимо меня солдаты пронесли по перрону к грузовому вагону в голове состава аккуратно обернутые суконными одеялами и обвязанные веревками концертные рояли и большие хрустальные люстры. Было видно, что это вещи наиболее крупных военных командиров. Даже в эвакуацию они отправляли своих жен и детей с предметами роскоши и нисколько этого не стеснялись [7] .

Уже позже я узнал, что в ту ночь действительно была дана команда доставить на площадь Курского вокзала заключенных из московских тюрем для отправки их в разные города, чтобы они не попали в руки захватчиков. Впрочем, многих, особенно важных политических заключенных, тогда просто расстреляли во дворах и подвалах тюрем. А безмолвная толпа людей, поставленных на колени на площади перед Курским вокзалом и охранявшихся конвоирами, которую увидела Прокофьева-Бельговская, была заключенными, которых должны были в свинских вагонах развести по тюрьмам и лагерям необъятной советской державы.

В апреле 1942 г. папу призвали на военную службу, но по состоянию здоровья он не мог быть отправлен на фронт в действующую армию, и его определили военным комиссаром в Бутурлинский район Горьковской области. В июле 1942 г. мама переехала со мной в Бутурлино, и мы прожили там до ноября, когда папу окончательно комиссовали как непригодного по состоянию здоровья к военной службе. Мы вернулись в Горький.

После окончания войны папа промаялся на нескольких не очень его удовлетворявших работах, а 25 февраля 1948 г. ему, наконец-то, удалось устроиться по специальности – он стал создавать новую газету «За сталинскую науку» в Горьковском университете, заняв должность ответственного секретаря редакции. Номинально редактором был назначен один из доцентов университета. Первый номер газеты вышел в марте 1948 г. Это была еженедельная многотиражная газета. Хотя у папы продолжался туберкулез, он работал много, был воодушевлен новыми задачами и делал все отнюдь не вполсилы. Я помню, что он занимался тогда изучением эсперанто – как тогда многие верили, будущим языком общения всех со всеми в планетарном масштабе.

Папа (сидит третий слева) среди актива газеты «За сталинскую науку»

Горький в те годы был городом с особым режимом – въезд иностранцев в него был строжайшим образом запрещен, так как считалось, что концентрация секретных заводов, других секретных предприятий, и в том числе закрытых научных учреждений, была едва ли не самой плотной в стране Советов. Сообразуясь с этим статусом закрытого города, власти отправляли в него неблагонадежных людей, и Горький стал местом жительства многих выдающихся ученых (эта практика продолжалась до конца 1970-х гг., можно вспомнить ссылку академика А. Д. Сахарова в этот город уже в годы брежневского правления). В описываемые мною годы в Горьком работали выдающиеся физики академик А. А. Андронов, профессора В. Л. Гинзбург (ставший позже, после переезда в Москву, академиком и затем Нобелевским лауреатом), Г. С. Горелик (позже выдающийся профессор Московского физтеха), М.Т. Грехова (создатель оригинального радиофизического направления в России и мать сразу двух членов Академии наук) и её муж профессор-физик B. И. Гапонов, профессора Н. В. Белов и А. В. Шубников (оба внесли огромный вклад в создание кристаллографии; в будущем оба стали академиками), физики-теоретики М. Л. Левин, Д. А. Франк-Каменецкий и будущий академик Е.Л. Фейнберг приезжали читать лекции и вести семинары. В университете работали биологи C. С. Четвериков, С. С. Станков (в будущем зав. кафедрой в МГУ), И. И. Пузанов (крупнейший зоолог, в августе 1947 г. ставший зав. кафедрой Одесского университета), член-корреспондент АН СССР А.Д. Некрасов (крупнейший в стране специалист по эволюционному учению Дарвина), математики А. Г. Майер, Ю.И. Неймарк и сестра академика М. А. Леонтовича, профессор Е. А. Леонтович, химик Г. А. Разуваев (будущий академик, лауреат Ленинской и Сталинской премий, Герой Социалистического Труда, попавший в Горький после 10 лет заключения в сталинских лагерях и утверждавший, что Солженицын в «Одном дне Ивана Денисовича» изобразил курорт). Все они преподавали в университете, и потому газета «За сталинскую науку» помогла папе войти в контакт с лучшими людьми советской науки.