Шрифт:
Александр Гера
НАД ВСЕЙ РОССИЕЙ СЕРОЕ НЕБО
Матери моей, бедной
женщине, обманутой, как все мы, большевиками.
Наш президент - величайшая бестия. До величайшего беса ему оставалось всего ничего, не случись событий, которые поставили на его карьере большой восклицательный знак, а наша жизнь превратилась в многоточие с вопросом. Все у нас вроде было, всем он нас снабдил, а чего-то недоставало, самой малости, без чего не вьют гнезда птицы, а зверье не обзаводится потомством.
Прежний наш лидер, Молочков Альберт Григорьевич, туповатая совковая скотинка-партаппаратчик, пороху не сотворил. Его восхождение на Старую площадь ничем не отличалось от заурядного похода скалолазов к вершине: все повязаны одной веревкой, всем на ней висеть в случае срыва одного либо тянуть последнего ледащего до крайней точки подъема. Не будь этой веревки, он бы маму родную продал по сходной цене,
<В какое время, в какой стране живем, чем живы, если сын родной готов мать родную порадовать. <Мама, а я тебя, любимая, хорошо продал>,сокрушался Альберт Григорьевич наедине с собой, зато вместе с нами он продавал или перепродавал, не думая о веревке, все мало-мальски годное на продажу.
В комнате покойного о веревке не говорят. А покойник у нас случился самый настоящий, и с этого момента основные события заспешили вокруг нас, как в забытом ныне фильме <Моя бедная, любимая мать>, откуда пришла к нам <Марекьяра>. Возвращается в дом родной сын, а верный пес сбесился. Пристрелили.
Гости съезжались в <Бабуин>, уютный коммерческий ресторанчик, где все мы собрались в отдельном кабинете за эстрадой. У нас вполне приличный офис на улице Готвальда, откупленный по дешевке через мэрию еще Альбертом Григорьевичем, им обставленный диванами, креслами, столами и шкафами в стиле современного делового дизайна, с четкими инвентарными номерами на тыльниках и штампами: <Собственность ХОЗУ ЦК КПСС>. В офисе текла обычная рутинная работа, слегка подлакированная визитами зарубежных дельцов, а мозговая велась в <Бабуине>, принадлежавшем нашей фирме <Олед>; в кабинете за эстрадной ровно шесть кресел, по числу главкомов фирмы. Гостей и девочек в святое место не пускали. В кабинете всегда покойно. Через двойные двери и антишумовую облицовку не слышен оркестр, а если захочется нашему боссу немного веселья, достаточно щелкнуть тумблером, и пятнадцативаттные колонки взорвутся хрипло голосом звезды <Бабуина> Лелика Сурина: <...А у меня все схвачено, за все везде заплачено!>
Нынче всем нам не до песен, у нас покойник. Пристрелили Нюму Четырботского, верного пса нашего президента. Кто пристрелил, за что пусть милиция разбирается. Мы знаем, но молчим. Скорбь осталась на кладбище, там и помянули неплановой чаркой Нюму, в <Бабуин> приехали только близкие убиенного: сам президент, разумеется, главбух, главюр, главпотех, главэконом - светлая голова Федя Званский по кличке <Главпальто>– и Боба Мосюк на приставном стуле. Пустует кресло исполнительного директора Нюмы Четырботского, в нем сиротливо белеет салфетка, и вопрос решается важный: кто займет это кресло, какая предстоит подвижка в руководстве <Оледа>. Уж не Боба, конечно, Мосюк, сбоку припека, пустое место, введенный в святая святых <Оледа> волей самого президента. Хотя, как взглянуть на Бобу, наш президент дерьма не держит: любит Боба по всякому поводу затевать спор. Дебет от кредита не отличает, депозит от аккредитива, а послушать - вылитый Карл Маркс с теорией прибавочной стоимости. И с заведомой глупостью. Тут скорее всего Боба при рождении плана что шлепок акушерки по заднице младенца. Рожает, скажем, Главпальто идею, выношенный план, тужится терпеливо, а Боба уже на приставном стуле подпрыгивает, рвется замочить всю операцию на корню. Воды из его уст при этом обильные. А наш президент следит за секундной стрелкой своего <Лонжина>. В начале шестого круга он жестом Бобу заткнет и всех нас по очереди опросит. Цари шутов не зря держали. Шут - фигура опасная: что дозволено Юпитеру, то дозволено шуту.
Вот и сейчас Боба готов доказать, какой Нюма мудак, додумался перейти дорожку Шамилю из <Габриэлы> без нашего на то ведома с целью собственного обогащения.
Мы жалеем Нюму так, как жалеем Бобу: дурак - это надолго. Президенту жаль своего исполнительного директора чисто по-человечески. Многое знал о своем патроне Наум Свиридович Четырботский, из многих финансовых ям вытаскивал силой своего коммерческого таланта. А из какой грязи денежки фирме отмывал, Коза Ностре не снилось. Наш совковый бизнес - постфактум самой коммунистической политики, наглой и вороватой, где все с ног на голову: не обгадишься, не подмоешься, в храм избранных не войдешь. А все мы, президент особенно, хотели туда. Ехали как-то он, Наум Свиридович и главбух из банка. Первые двое в светлом настроении, удачные проценты под кредит выбили, главбух - как всегда, мрачная могила, пыхтит на заднем сиденье, к звукам в объемистом животе прислушивается, портит общее настроение. Высадили его у <Кировской>, где он жил, проветрили салон и покатили дальше по Страстному бульвару. Тяготит нашего президента главбух своей немотой и мрачностью, но он скорее сам в могилу
ляжет, чем расстанется со своим главбухом, гузкой своей, или пятнышко неуважения посадит на его персону. Кто такой главбух в нынешнем коммерческом совке? Это служитель морга, отмывающий покойника до пристойной кондиции, наряжающий его для всеобщего обозрения. Прости, Господи, нас, грешных, не мы грешим, обстоятельства подвигают. А жить хочется, налоги исправно готовы платить, но такие нам всюду препоны то от волосана Рыжкова, то от речистого Темурывокоманды, то тот обгадился, то этот замывается в Москве-реке, а катить бы независимо по бульвару в боссовской машине и не думать, кого в отместку охмурить, а радоваться светлому дню...А тут собачонка у девочки с поводка сорвалась и под колеса президентского <мерса>. Секундное происшествие - и черный слон-увалень <мерседес-250>, АБС-систем - бенц и в чугунной ограде, хромированный передок от чугуна не отличишь. А моська его еще и облаивает... Зеваки, само собой, буржуев клянут. Президент ухом не повел. Передок <мерса> оглядел и к девочке. <Не плачь, жив твой мопсик>.- <Это не мопсик,- рыдает та,это ризеншнауцер, сука от Герделя и Дианы>.- <Но жива ведь сука...> растерялся президент. <Да? Хорошо вам говорить, а если у нее теперь течка от страха прекратится? Кто ее покроет?> Погладил президент девочку по головке, денег дал на покрытие, стало быть, расходов. <Пойдем,- говорит,Наум Свиридович, на такси...> Ключ из зажигания не вынул, не оглянулся даже.
Собачка жива, а Нюма мертвый, живой свидетель широты президентской души.
Сидим, молчим. Слышим, как у президента на душе скребет. И как у нашего Бобы Мосюка шарики-ролики в голове от бездействия скрежещут слышим. Тоже, видать, от Герделя и Дианы, кого угодно облает. Сам президент дал ему определение: <Единица наглости - 1 Мосюк>. Тем не менее Боба - еще одно живое свидетельство широкой президентской натуры, его президент в прямом смысле из мусорного ящика вытащил и к нам привел.
– Ладно,- прервал наше молчание президент.- Пора о живущих думать. Где будем исполнительного искать? Где... На такую кузню, как в нашем <Оледе>, с улицы не возьмешь, а свой под расстрелом не пойдет. Везде подпись исполнительного директора стоит, здесь талант сапера нужен.
– Боба, а что если тебе попробовать?
– спросил наш президент при всеобщей немой сцене.
– Попытка - не пытка,- не особенно что-то обрадовался Боба, ерзнув на приставном стуле.- Грамотешки маловато.
– Подучим,- ковал свое железо президент.- Я тебе в помощники Татьяну из <Росса> переведу.
– Ой-ей,- спохватился Главпальто.- А не оголим <Росс>? <Росс непобедимый>– следующее произведение нашего президента. РЭМ еще не бухал своим колоколом глупости про одевание раздетых в одежды <второй свежести>, мы уже больше года торговали стираным тряпьем, какое Армия Спасения собирала за бугром для своих неимущих. У них там чего-то с неимущими плохо, товар не шел даже бесплатно, а у нас двадцатифутовый контейнер дезинфицированных джинсов в тысячу долларов с доставкой расходился в месяц по триста целковых за пару. Этот бизнес Нюма <Оледу> спроворил через своего давнего дружка. Жили когда-то оба в одесском дворике, потом один в бруклинский перебрался и протянул оттуда руку помощи другому. Надо сказать, в обеих руках налипало прилично, так <0лед>– то процветал! Какой там РЭМ одевающий, <Росс непобедимый> в неделю деревянный лимон наликом дает! Джинсы, куртки, трусишки-лифчики, все стирано, обезвошено и очень прилично называется по-иностранному: <секонд хэнд>– товар, ну прямо от Герделя и Дианы.
– <Росс> пора продавать. Выдыхается,- неторопливо ответил президент.
– Зачем?
– с недоумением главного делателя денег сводит бровки у переносья Боба. Его лысая черепушка, всегда полная куцых прожектов, светится благим недоумением.- Такие бабки!
– Бабки у дедки, дедка у репки, а репка вздорожала,- спокойно выговаривает Бобе Главпальто. Он понял сразу президента: какой дурак станет скупать <секонд хэнд> за зеленые при скачущем курсе и последнем заявлении тимурывокоманды ужесточить валютную политику? РЭМ и тот перестроился. Разве сам Тимурывокоманда, секонд хэнд Бориса Ельцина.
– На репке и надо сейчас деньгу делать!
– не унимается Боба.Перепрофилировать магазин на сельхозпродукты! Картошки нет в городе, скупить быстренько и попридержать до весны. Колоссальный навар, шеф! кипит наш сувенирного образца самовар.
– А не занять ли мне место исполнительного?
– спрашивает Главпальто. Простенько так спрашивает, бесцветно. Теперь наш Боба, догадываемся мы, закусит удила и врежется, подобно президентскому <мерсу>, в чугунную ограду. Настал, выходит, его звездный час, для чего и пестовал Бобу президент: всем нужны матросовы, космодемьянских из них делают лещинские, а статью подбирает прокурор.