Чтение онлайн

— Ты, значит, пистолет при себе носишь? — сказал я.

Он ответил, что, как правило, нет. Городок мирный. Эту игрушку он берет с собой только в особых случаях, вроде этого.

— Ну, я думаю, нам пора! — сказал он. — Остальные, наверно, уже заждались.

Он поднялся. Один-единственный точный удар… Но он был настороже и только улыбнулся любезно.

Все было сказано. Я повернулся и вышел впереди него в коридор. На какую-то долю секунды я вспомнил драки в детстве и то странное чувство онемения в носу, когда в него попадал кулак противника. Такое точно чувство было у меня сейчас во всем теле.

Мы шли коридором по направлению к лестнице. Я знал, что у него

в руке пистолет. Мысль уже не работала логически. Она металась беспорядочно, как вспугнутая птица.

Записка Инги — вовсе не обязательно. Может, мой дом в Осло? Может, взяли кого-нибудь на границе? Рация? Что они знают? Надо предупредить Андреаса, доктора Хауга, директора, Гармо — уже поздно, не могу. Моя лаборатория в Осло — что с ней? Заметка в газете, когда все будет кончено: в возрасте сорока четырех лет…

И в то же время я думал, смятенно, лихорадочно, что вот все кончится — и я буду радоваться жизни, как никогда раньше, буду радоваться каждый час, каждую минуту, радоваться, засыпая и просыпаясь, радоваться каждому дыханию, господи, подумать только — дышать свободно, разговаривать с друзьями, работать, сидеть в лаборатории, измерять, взвешивать, сидеть в кабинете, листать чудесные бумаги, пропахшие пылью, валяться на скале над морем, бродить по лесу, запах смолы и прогретой солнцем хвои, сухие ветки трещат под ногами, идешь и идешь, наконец, загон, коровьи лепешки на тропинке, колокольчики, мычанье — ох, где бы присесть…

В возрасте сорока четырех лет…

Пятеро встали с мест, когда мы вошли в вестибюль — тот самый гестаповский офицер, которого я видел сначала на площади, а потом в зимнем саду, позади него еще два гестаповца и в самом углу — два хирдовца. Один из них — сын Хейденрейха.

Карл Хейденрейх подошел к офицеру и заговорил с ним по-немецки: он спросил, понадобится ли его автомобиль. Тут ведь совсем близко…

Немец ответил коротко:

— Wir gehen! [25]

Он сделал знак одному из стоявших за его спиной. Через секунду мое левое запястье оказалось в железном плену.

Мы двинулись. Впереди офицер и Карл Хейденрейх, за ними один из гестаповцев и я. За нами второй гестаповец.

Хирдовцы замыкали шествие.

Я пытался быть храбрым и ироничным. Я думал: "Почти так же торжественно, как сегодняшнее шествие!"

И тут же споткнулся — не рассчитал расстояния от ступеньки до пола.

Двое за конторкой стояли молча, как вкопанные. Но я перехватил взгляд одного из них и понял: кому-нибудь да передадут.

Мы вышли на улицу, в непроглядную тьму. Гестаповец, шедший сзади, зажег яркий карманный фонарик и освещал нам путь. Мы прошли по скользким, неровным булыжникам площади, взяли влево от фонтана и свернули в улочку, опять налево. Десяток-два шагов — и мы были у цели.

Я старался представить себе, как выглядит наша группа сверху — ну, скажем, с самолета. Можно было бы различить оттуда, кто из нас пленник, а кто конвоиры?

Я думал еще: таких, как я, в этот момент тысячи. Это почему-то утешало.

А эта странная слабость в коленях, — смутно думалось мне дальше, и то была не мысль, а лишь тень мысли, — так это, возможно, оттого, что вся моя сила поделилась на три, нет, даже на четыре части. Я был я сам, я был наблюдатель, шедший рядом, я был молодой Хейденрейх, шедший сзади. А какая-то часть меня была Карлом Хейденрейхом, силуэт которого то появлялся, то снова исчезал во тьме впереди меня.

Он

ждал этого много лет. Такой триумф. Интересно, что при этом чувствуешь?

Интересно, как это — быть сыном такого человека? Или быть за ним замужем?

Офицер-гестаповец открывал дверь.

Голос из темноты сзади:

— Я тебе еще нужен, отец?

Карл Хейденрейх обменялся несколькими словами с офицерами. Потом сказал не оборачиваясь:

— Спасибо. Ты нам больше не понадобишься.

Что было сразу вслед за этим — я помню очень смутно. Мы шли, кажется, коридором, потом через караульное помещение, где стояли скамьи и стол, потом через приемную, где стояли письменный стол и стулья. Наконец вошли в довольно просторный кабинет.

Нигде не было ни души.

Офицер-гестаповец снова дал знак, и наручники с меня сняли.

Он и Хейденрейх сели рядом за письменный стол.

Позади меня стояли двое гестаповцев.

— Садитесь! — сказал офицер и указал мне на стул. Ко мне он обращался все время на норвежском. На очень неплохом норвежском, должен сказать. С Хейденрейхом же они говорили только по-немецки.

Наконец-то можно было сесть.

Обычный их прием — яркий свет прямо в лицо. Но вопросы пока только предварительные. Год рождения? Занимаемая должность? Местожительство? По какому делу в городе?

Оба улыбнулись, когда я сказал про банк.

— Надо проверить благонадежность тех, от кого это задание исходит! — сказал офицер по-немецки.

Те, от кого это исходило, были вполне благонадежны. На секунду я почувствовал огромное облегчение.

Все, пожалуй, обойдется, они останутся ни с чем. Я повторял про себя, как заклинание:

"Однажды я уже выбрался от них… Однажды я уже выбрался от них…"

Меня обдало горячей волной — я вдруг поверил в спасение. Теперь-то я знаю, что это был тот же языческий оптимизм, что приходит к смертельно больному, стоит врачу вселить в него хоть проблеск надежды.

— А другого задания у вас тут не было?

Нет, другого задания у меня не было.

Оба кивнули, словно ответ их вполне устраивал.

На этом предварительная часть была окончена.

Кивок офицера — и двое стоявших за спиной довольно бесцеремонно подняли меня со стула.

Двери, вниз по лестнице, снова двери, через какое-то помещение, опять двери.

Одного взгляда было достаточно. То самое. Здесь все и должно было произойти.

Когда-то здесь, видимо, помещалась прачечная. Цементный пол с уклоном к центру, посередине — забранный решеткой сток. Около стены — массивная раковина. Длинный красный шланг над краном, на полу кадка. Массивный шкаф у противоположной стены, а между раковиной и шкафом — большой стол. "Инструменты" были разложены в величайшем порядке, с чисто немецкой любовью к аккуратности. Кое-что было мне хорошо знакомо: резиновые дубинки, палки и кнуты разных размеров. Назначение других предметов было мне неизвестно. Много было, например, каких-то блестящих металлических предметов.

В другом конце помещения находились нары, стол и несколько стульев.

И еще — нечто неуловимое, смутный запах, удушающе тяжелый. В этих стенах люди кричали, визжали и плакали, истекали кровью, испражнялись, исходили рвотой, здесь сильные мужчины превращались в жалких младенцев под взглядом чьих-то глаз, равнодушных или горящих.

Громкие слова о тысячелетнем рейхе — вот что было на дне адского котла, в котором они варились.

Теперь это предстояло мне.

Но то же самое произошло уже с миллионами людей и в настоящий момент происходило с тысячами. В колоссальном спектакле я был лишь незаметным статистом, всего-навсего пылинка.