Чтение онлайн

Ворота дома были заперты, и, когда я выскочил из коляски, швейцар при виде русского генерала, за которым следовал еще другой экипаж, так сильно раззвонился, что слуги и чиновники сбежались со всех сторон, как бы по набату. Один из лакеев узнал меня и повел по парадной лестнице, не замечая, кто идет за мною, а когда я спросил, где кабинет посла, и показал ключ от него, то и этот лакей и все прочие посмотрели на меня с удивлением.

Тут государь, шедший позади меня, обратился с вопросом к другому лакею, родом русскому, не видывал ли он когда-нибудь его фигуры на петербургских улицах, и этот вопрос поразил всех, точно электрический удар. Я едва успел велеть затворить снова ворота и никого не впускать, как вся улица была полна народом.

Вслед за тем, только что заложили посольский экипаж, государь,

переодевшись, поехал в Шенбрунн к императрице-матери. Весть о его приезде разнеслась по городу с быстротою молнии, и мне вскоре принесли записку от княгини Меттерних, упрашивавшей меня приехать к ней; между тем мои комнаты наполнились чиновниками посольства и лицами, присланными от разных властей столицы, чтобы удостовериться в справедливости этой вести.

Князь Эстергази, австрийский посол при Английском дворе, только за день перед тем видевший государя в Праге и уверенный, что он теперь в Силезии, приехав в Вену через три часа после нас, был поражен общим движением на улицах и, не давая никакой веры известию, которым встретили его домашние, поспешил тотчас в наш посольский дом, где мы вместе с ним похохотали над его изумлением.

Княгиня Меттерних бросилась мне на шею, когда я объявил ей, что государь после обеденного стола у императрицы приедет лично вручить ей письмо от князя.

Любезная внимательность, оказанная государем через приезд его в Вену вдове императора Франца, о котором память была еще так жива в этой столице, расположила к нему всех, от членов императорского дома и до самых низших сословий. Дамы толпами стояли на лестнице и в сенях посольского дома, чтобы взглянуть на Николая; на улицах народ бежал за его каретою.

В следующее утро государь, во фраке, прохаживался с князем Лихтенштейном [342] по городу, зашел по дороге в несколько магазинов и накупил там подарков для августейшей своей супруги; потом, по возвращении домой, он поехал, с князем же, в простой извозчичьей карете в монастырь, где покоится прах императора Франца.

Двери в склеп им отворил монах, который был свидетелем трогательного благоговения, выразившегося на лице государя в минуту, когда он приблизился к заветной гробнице. Это поклонение останкам монарха, обожаемого австрийцами, еще более увеличило энтузиазм венских жителей к императору Николаю, а везший его извозчик сделался предметом общего любопытства и множества эстампов, появившихся в магазинах.

Княгиня Меттерних, осчастливленная приемом у себя государя, умоляла меня убедить его повторить еще раз свой визит к ней вечером. Опасаясь, может быть, остаться наедине с прелестнейшею женщиной, самым обворожительным образом предававшеюся увлечению своей радости, государь взял с собою меня; но оказалось, что и она, движимая, вероятно, тем же страхом уединенной беседы с красивейшим мужчиною в Европе, вооружилась против него присутствием двух замужних своих падчериц.

Свидание было чрезвычайно любезно с обеих сторон, но несколько принужденно.

Тотчас после нашего приезда отправили курьера за эрцгерцогом палатином [343] . Он на другой день приехал к августейшему своему шурину, которого видел только однажды в Петербурге, и то двухлетним ребенком, в то время, когда сочетался браком с великою княжною Александрою Павловною [344] .

Венские сановники домогались чести быть представленными нашему императору, и войска также непременно желали явиться перед ним; но мне уже вперед дано было приказание отклонить все подобные просьбы, объявляя, что государь приехал только засвидетельствовать свое почтение императрице и на следующий день должен ехать.

Изъятие было сделано только для чиновников нашего посольства и еще для некоторых русских, находившихся в ту минуту в Вене. Государь был с визитом у графини Чернышевой [345] , жены нашего военного министра, от которой послал курьера передать ее мужу в России весть о появлении своем в столице Австрии.

После обеда мы отправились обратно тем же путем. Почтосодержатели и почтальоны, зная в этот раз, с кем имеют дело, принимали нас везде с радостными лицами, смеясь сами над мистификацией, в которую были введены. Ровно через сутки государя уже встречали в Праге супруга Фердинанда и даже сам он изъявлениями живейшей благодарности за посещение их столицы; я, с моей стороны, занялся сборами к нашему отъезду, назначенному в тот же вечер.

В это время зашел ко мне князь Меттерних, который, исполненный восторга от милостей нашего государя к его жене, прочел мне ее письмо и еще другое, в таком же духе, от эрцгерцога Людвига и сверх того оставил в моих руках на память следующее донесение, только что полученное им от венского генерал-губернатора Оттенфельса:

«Со времени последнего донесения моего вашему сиятельству от 7 октября (н. ст.) мы были очевидцами события столь чрезвычайного и столь неожиданного, что никогда не поверили бы ему без свидетельства собственных наших глаз. Когда вчера в 2 часа пополудни мне прибежали сказать, что в Вену приехал русский император и что он остановился в доме своего посольства, я счел принесшего мне эту весть за лунатика.

Но мое изумление и неверие вскоре превратилось в чувство благоговейного умиления, когда император Николай поехал в Шенбрунн для изъявления своих приязненных чувств нашей вдовствующей императрице. Не берусь передавать вашему сиятельству подробностей кратковременного пребывания его величества в нашей столице. Вы изволите прочесть их в письме вашей супруги, имевшей честь дважды принять у себя августейшего гостя.

Но не могу умолчать о том в высшей степени благоприятном впечатлении, которое великодушная мысль русского монарха и образ ее исполнения произвели на здешнюю публику. Это событие одно громче и положительнее всех самых красноречивых дипломатических актов свидетельствует о тесном союзе, связывающем оба августейшие дома».

В полночь, простившись с Австрийским двором, мы сели в коляску и поехали через Траутенау в Фишбах, куда прибыли к обеду. Король с дочерью, императрицею, и несколькими принцессами своего дома ожидали нас в прекрасном готическом замке принца Вильгельма, куда собралось и много окрестных владельцев. Здесь государь простился с королем и со своею супругою, которая отсюда возвратилась прямо в Царское Село.

В полночь с 1 на 2 октября мы отправились в царство Польское и 4 октября по вечеру прибыли в Лазенский дворец, который нашли иллюминованным, как бывало в 1830 году в верной еще нам Польше. Фельдмаршал просил о дозволении представить на следующее утро городскую депутацию, долженствовавшую поднести приготовленный заранее адрес, выражавший самую благоговейную преданность. Государь соизволил на принятие депутации, но отозвался, что говорить будет не она, а сам он.

Рано утром была введена в залу эта депутация, и я озаботился, чтобы при ее приеме не было никого, кроме князя Паскевича и варшавского военного генерал-губернатора Панкратьева.

Государь говорил так сильно и ясно, что речь его не могла не произвести самого глубокого впечатления на слушателей. Видя, как оно выражалось на их лицах, и не сомневаясь, что все газеты немедленно заговорят об этой достопамятной речи, я попросил Панкратьева тотчас положить ее на бумагу, чтобы передачею в истинном виде слов государя в печати парализовать все могущие возникнуть вымыслы и преувеличения.