Мир, где тебя нет
Шрифт:
И в ней самой засела мысль, поначалу зыбкая, лишь тень одной из великого множества вероятностей. И иногда — а со временем всё чаще — Диана принималась обдумывать её как реальную возможность.
Когда воздух становился неподвижным и тяжёлым, как камень, она спускалась к Кристалине и просила подержать девочку. По часу бродила от окна к окну с нею, сонной или спящей, вглядывалась в маленькое подвижное личико. Малышка то будто чему-то удивлялась, то супила тёмные, в ниточку, бровки; красный ротик учился улыбаться, открывая розово-перламутровые дёсна.
***
Всё чаще он видел сны, которые лишь с большой уступкой можно было назвать снами. Он непрестанно
В этих так называемых снах Демиан мало того что не был собой: в них он был как бы рассеян; естественный для человеческого рассудка единственный угол зрения распадался на множество одновременно действующих наблюдателей. Он становился вездесущим: множеством причудливо видящих глаз, несметным числом жадных ртов — легионом отдельных частиц, составляющих некую извращённую целостность.
Он уже настолько мало принадлежал этой жизни, настолько свыкся с осознанием того, что ему не придётся сохранить ни свой разум, ни свою душу, что более не опасался вглядываться в Бездну. Напротив, как тот, кому нечего терять, он изучал открывшиеся ему глубины с самозабвением учёного. Теперь, когда мир привычных вещей, мир человеческой нравственности и ясных ориентиров всё больше отдалялся, когда каждый вздох приближал его к окончательному превращению в то, против чего он боролся всю сознательную жизнь, он хладнокровно стремился к познанию природы тьмы. Это было подобно погружению на глубину, и с каждым разом запас воздуха всё сокращался, а поверхность отдалялась. Однажды он просто не сумеет выплыть.
Чуждые человеческому порывы, раздробленное, рассеянное сознание... нечто, замещающее сознание. Его до сих пор не усыплённый, ещё способный работать разум отыскивал в этой иррациональной мешанине... что? высшую волю? сверхцель? Демиан не знал, каков конечный итог его поисков, и получат ли они итог вообще.
Дрожащие, рассеянные, накладывающиеся образы.
Лежащая поверх простыней загорелая кисть подрагивает. Длинные пальцы сминают ткань, словно в миг наслаждения или в приступе боли. Губы спящего мужчины сжимаются, между тёмных бровей двумя насечками шрамов проступает морщина.
Бесконечно сменяющиеся, бессвязные образы.
"Нет. Связь есть. Я знаю".
Ты ищешь смысл в бессмыслице. Остановись.
"И найду его".
Оставь это. Смирись.
"Нет".
Ты сделал всё, что было в твоих силах. Пора утешиться этим.
"Пошёл ты..."
Бессвязные... Рот наполняется слюной. Мучительная резь в желудке. Спазмы скручивают внутренности. Голод. Да, они голодны, постоянный голод... но сколько можно об этом...
К голоду добавляется боль, боль сменяется яростью. Кровь на губах. Кровь на руках. Кровь...
С губ спящего срывается стон. Вошедшая в спальню девушка делает порывистое движение навстречу и в смятении замирает у порога.
...Его проводят по бесконечной галерее картин, не связанных воедино ничем, помимо причастности к земному горю и жестокости.
Демиан — измождённый подросток с лицом старика, глодающий заплесневелую корку в загаженной подворотне...
Демиан — наёмник, перерезающий глотку ставшего неудобным для нанимателя дельцу...
Демиан — ростовщик, выталкивающий старуху из её хибары...
Демиан — старая дева, подсыпающая под видом приправы ядовитую травку зажившемуся скряге-отцу...
Демиан — мать, ударившая плачущего от голода ребёнка...
Зло, великое и малое, ничтожная подлость и коварство, потрясающее основы бытия, — все лики зла проходят перед его глазами. Он примеряет на себя каждую из этих личин, его глаза смотрят из прорезей миллиарда масок.
Зло — копошащаяся липкая масса, и в эту скверну всё прибывает, как в компостную яму, — ручейки, струйки, капли. Из проклятий, из лжи и гнусности — вылепляются рыла. Кожистые крылья, осклизлые тела, клацающие пасти. Обретают форму и способности к передвижению — устремляются в мир.
К своим создателям.
Трей разыскал Магистра в недрах библиотеки, с упорством одержимого разоряющего полки. Груда раскрытых книг подбитыми птицами громоздилась на столе, некоторые упали, теряя страницы; Магистр лихорадочно продолжал ведомые ему одному изыскания, пренебрегая учинённым разгромом.
Трей в нерешительности остановился невдалеке, не зная, как реагировать на эту сцену в свете известной ему подоплёки происходящего.
Но Магистр не столь полно отрешился от действительности, как поначалу представлялось угнетённому видом друга и брата маркизу.
— Помоги, — отрывисто велел Демиан, не обернувшись.
Трей без слов подчинился, и Демиан, ни на секунду не прерывая своего занятия, бросил ему на едва подставленные руки увесистую кипу, снятую со вполовину опустевшей полки.
— Что мы ищем? — стеснённо осведомился Трей, следя за движениями побратима, остававшимися, несмотря ни на что, размеренными и точными.
Врученные ему книги при ближайшем рассмотрении оказались вовсе не случайной подборкой: то были разного рода сводки, относящиеся к определённому, довольно краткому промежутку времени.
Пергаментно-бумажную конструкцию на столе перед Демианом венчала распахнутая примерно на середине, задержанная в неустойчивом равновесии рукопись. Взглядом выхватив пару строк, Трей опознал составленный телларионским хронистом подробный перечень всех сколько-нибудь значимых случаев нападений нечисти, наиболее масштабных прорывов последних десятилетий. Несколько страниц, предшествующих открытой, топорщились безжалостно загнутыми углами: прежде Демиан не позволил бы себе подобного обращения с трудами писцов и архивистов, даже самыми дрянными. В нагромождениях набросанных одна на другую, будто бы абы как заломленных книг, оказывается, также вырисовывалась ясная последовательность: то были более ранние тома хроник.
— Весна девятьсот шестьдесят второго. — Демиан пролистывал страницы, раздражённо отбрасывая книгу за книгой. — Ищи... междоусобная грызня. Пожары, мор, голод... Всё, что угодно масштабное! Ищи!
Трей подчинился, поневоле проникаясь этим необъяснимым для него азартом. И потому, наверное, что не понимал толком, как и где смотреть, скорее Демиана натолкнулся на искомое.
— Весна шестьдесят второго... голодный бунт в Арвете. Тысячи смертей... жертвы бескормицы, повешенные, зарубленные... — Он отнял вопрошающий взгляд от строк. — Как ты узнал? И для чего всё это?