Мир, где тебя нет
Шрифт:
Руки Дианы в белых оборчатых рукавах разжимаются, и девочка срывается с колен матери. Демиан в движении подхватывает эту тёплую, дрыгающую ногами пушинку. "Какое счастье, — в который раз думает он, — что родилась дочь. Она только наша, и холодное древнее величие запада не посягнёт на неё".
Он дует на макушку, на мягкие пружинки кудрей, уже теперь темней, чем у матери. Детские ручки обвивают его шею, пальчики тянут за цепочку серебряного амулета.
С дочерью на руках Демиан подходит к Диане и садится у её кресла, опуская голову на колени жене. Она откладывает книгу, перебирает его волосы. Их заливает свет. Обстановка скрадывается, исчезает, остаётся лишь чистое белое пространство.
— Как хорошо, —
Диана плавно склоняется над ним, её окружает свет. И в этом сиянии она кажется почти прозрачной, точно сама состоит из одного света.
— Ну конечно, — мягко говорит она и целует Демиана в лоб между бровей. — Ведь тебе это снится.
***
Была уже не предрассветная пора, и не рассвет, и даже не утро, был день. Неужели? Как он мог проспать так долго? Но и в самом деле был день, а он только теперь очнулся, с такими силами, точно целую вечность провёл во сне. Демиан и не помнил, когда прежде не размыкал глаз столько целительных часов, и не видел, не слышал того, что наяву уничтожало его каждую минуту. В этом сне также была горечь, но то — иное.
И всё же он не понимал, как не очнулся сам с наступлением рассвета. В ничем не забранном окне сверкал новый день. Свет падал ровно на его лицо, падал, если бы его не остановила преграда. Диана во всё это время так и не шелохнулась, только одной рукой распустила косу, и завеса волос укрыла его от бьющего из окна солнца.
Она и теперь смотрела на него, как — он почувствовал это — смотрела все эти часы; и улыбка на бледных губах была точно нарисована гримом, но утомлённая нежность во взгляде — она была настоящая.
А жизнь, меж тем, не останавливалась. В первые весенние дни, в первые дни нового года Кристалина родила дочь.
— Хорошо родила, все бы так рожали, — отвечая, улыбалась довольно Ясна, выйдя из комнат, откуда на протяжении нескольких, немногих, впрочем, часов, доносилась прочувствованная авалларская ругань, а теперь — и требовательный, скоро смолкнувший, писк.
— Эк горланит, ладненькая такая девчушка. — И Ясна не угасала благостной улыбкой, и почему бы ей не улыбаться, когда всё так славно уладилось.
Девочка по всем приметам обещала пойти в мать, и это обстоятельство в некоторой мере примирило князя Ланадар с участием Согрейна в её создании.
— И хвала богам, — выдыхал Коган, когда ему в очередной раз указывали на сходство жены и дочери. — Одно дело — мальчишка, мальчишкам в этом смысле, ну, проще, что ли. А девочке, вроде как, полагается быть красивой.
Молодая мать только хмыкала, давая понять, какого мнения придерживается относительно мужниных рассуждений.
Диана не могла припомнить, когда нескладное и при том необъяснимо обаятельное лицо Согрейна так переменилось. Вероятно, он более не видел смысла поддерживать образ опытного наставника при взрослых учениках, теперь, когда каждый из них многого стоил сам по себе. И Коган, утомившись этим образом, быть может, чуждым ему вообще или же с известных пор ставшим таковым, стал выглядеть не старше, чем ровесником ученикам.
Диана могла только гадать, что за перелом произошёл в Грайлине, одно известно наверняка — то была разительная трансформация, коль скоро таковым было её внешнее проявление. Если мастер Коган, по большей части, остался самим собой, только отбросил, как ненужное, десятка полтора лет, то мэтра не вдруг было и узнать в суровом великане, более не имевшем ничего общего с тем, комическим почти, амплуа. Этот был немногословен и словно бы заперт в себе самом. Прежний Грайлин предпочитал отсиживаться за крепостными стенами, ссылаясь на старость и немощь, этот, как все, не бежал от опасности, более того — в бою был поистине страшен. Хранительницу оберегали, но случилось увидеть и ей, как огромная, точно поднявшийся на дыбы медведь, на голову
выше стоявших рядом мужчин, фигура орудует длинным, точно пика, мечом, и как стальная эта кувалда порхает лёгкой полой тросточкой.Кристалина отлежалась два дня и, не вылежав третьего, оставив малютку на кормилицу, устремилась в прежнюю круговерть. Предел раскручивала, всё так же, без пауз и замедлений, всё та же безумная карусель, и не было ни времени ни места, чтоб остановиться перевести сбитое дыхание.
Дни, недели... месяцы, наконец. Весна календарная сменилась весной действительной — гремящей, рокочущей, щебечущей, зеленеющей, цветущей. Весной, которую Демиан не ждал увидеть. Видел. И смотрел прищуренными, как от целящего в зрачок солнца, глазами, жадными, всё замечающими — точно впервые. Так оно и было. Вдыхал, точно из глубины поднялся, весенний воздух — сырой и густой, горчащий от капели, забродивший от молодых соков, кисловатый от почек, проклюнувшихся наконечниками стрел, медными, в патине, от выстреливших побегов.
Однажды только, в самом исходе зимы, в одну из особенно тягостно-тягучих ночей, таких долгих без сна, что замороченному этим безвременьем рассудку начинает казаться, будто тьме не будет предела, Демиан сказал остывшим голосом:
— Я не чувствую в себе сил изменить это. Во мне только усталость.
— Я знаю, — прошептала Диана, терзающаяся и истерзанная своим бессилием. — Отдохните.
Но в эту ночь он не мог уснуть. Его одолевала тьма. Тьма — внутри и вовне.
Глядя распахнутыми в бесконечный сумрак глазами, она видела смутное движение. Демиан качнул головой.
— Всё бессмысленно. Им нет конца.
Диана распахнула окно; рама не поддавалась — не более чем пятисекундное промедление, но ей казалось: она задохнётся, сейчас она разобьёт это стекло...
Упругий поток овеял голову и грудь. Безмолвие ночного города. Диана взяла Демиана за руку и подвела к окну. Он шёл, как во сне или под заклятьем.
Во тьме светили звёзды. Слабые, дрожащие, как во храме, фитильки. Вот коснулась зрачка одна, самая яркая. За ней другая, третья. Чем бережней, чем глубже всматриваешься, тем больше их отзывается, протягивают свои хрупкие, льдистые лучи сквозь ночную бездну. И тьма перестаёт быть только тьмой.
— Когда-то была одна бездна мрака. Только холодная пустота — до появления первой звезды. Как ей должно быть было одиноко, ей, самой первой, и как страшно. Это был самый безнадёжный бой, но она горела, одинокая, в бездне пустоты, а после зажглись другие. Они и теперь бросают вызов, и бой их продолжается.
Ночной тихий ветер спутывал их волосы, звёздный свет касался лиц.
— Посмотрите, как прекрасен Предел, — говорила Диана с настойчивой верой, сжимая в обеих ладонях сильную неподвижную руку Демиана. — Вспомните, как открывают в малом великое чудо. Вы устали, вы не замечаете. Вы желаете спасения для всех, но не видите никого в отдельности.
В это мгновение она почувствовала в нём перемену, словно бы всё прежнее время он был во сне, в сумраке худшем, чем сон, и только теперь очнулся. И в замершем, скульптурном в тенях лице вновь что-то дышало, в скрывшихся за мраком глазах мерцало звёздное отражение.
За минутой откровенности не последовало иных, за словами признания протянулось безмолвие. Как в течении тяжёлой болезни, краткие периоды улучшения сменялись очередным кризисом. Диана не могла представить на месте Демиана никого, кто бы сумел выдержать так долго. И от этого, от беспримерной этой выдержки порой появлялась иллюзия, что однажды он сможет побороть эту болезнь окончательно. Но то, конечно, была только иллюзия. Тогда, в безрассветную ночь на исходе зимы, была единственная минута и все слова, которыми он поделился с нею. И она не могла знать, но могла только чувствовать, как в нём укореняется некое решение, рассчётливое и твёрдое, как удар меча.