Чтение онлайн

— Это — ничего не меняет. Но есть другое. Такая ноша, которую я и хотел бы нести один... но и молчать — бесчестно.

Она слушала молча, замерев, и, глядя на неё, Демиан видел повёрнутое в профиль лицо с неподвижной тенью ресниц, немой полоской губ. Его слова были нужные. Правильные. Ничем не расцвеченная истина, не заслонённая ни сожалением, ни каким иным чувством. Он сознательно опустил все попытки оправдаться: ему это было не нужно, как и ей.

В её молчании и неподвижности угадывалось больше принятия и понимания, чем он мог ожидать от Трея. Трей не приемлел жертвы, добровольные не больше чем насильственные. Счастья по Треевой вере должно быть поровну на всех. Мир, на алтарь которого проливают кровь,

он не желал знать. Побратим готов был сражаться и умирать, но его готовность была готовностью меча, который направляет рука воина. Трей не считал свои раны, но отворачивался от тех, чьим глазам открылась вечность.

Демиан чувствовал ту же боль, но, встречаясь со взглядами ушедших, он не прятал лицо, знал, к чему должен быть готов. Необходимая жертва. И боль — это тоже плата. И мера. Пока в нём эта боль — он жив. Пока в нём есть боль — он прав. И если наступит день, когда взгляд павшего, взгляд жертвы — взгляд истины — проникнет в душу Магистра и взамен боли встретит пустоту — это день, когда Демиан окончательно проиграет.

Они двое давно уже сидели на высокой скамье под окнами, и за витражами отполыхало закатное зарево. Даже удивительно, как до сих пор никто не взялся разыскивать Магистра и хранительницу, точно бы все дела вдруг встали. Левая ладонь Дианы легла поверх руки Демиана, всё это время державшей другую её ладонь.

У неё было лицо не обманутой в своих ожиданиях невесты, узнавшей, что "долго и счастливо" для них не сбудется. И покорности судьбе не читалось в её спокойных, но не отрешённых чертах. Демиан встретил признательность за честность, глубокий взгляд той, которая также постигла суть выбора и цену всякой жертвы.

Ему в который уже раз показались знакомы и черты эти, и взгляд, видевший будто бы больше, чем назначено видеть людским глазам: не одно то, что перед ними, но как бы и сквозь, и вглубь, и вместе с тем вдаль.

— За одно я не могу извинить вас: оттого что молчали прежде. Никто не должен выносить такое в одиночестве.

— Лишь за это?

— Да, — последовал твёрдый ответ.

— Удивительна сила и слабость человеческая, — произнёс он с усилием. — Ходить по краю, но продолжать держаться за жизнь, грезя о счастье. Боюсь, у вас превратное суждение о моих действительных перед вами преступлениях. Моё молчание, моё отсутствие — вот лучшее, что я мог для вас сделать. Пытался, по меньшей мере. Но и в том, как видите, не преуспел. Если бы у меня был шанс продержаться одному, без очищающей силы первоисточника... Следовало бы иметь мужество отпустить вас. Позволить спастись.

Неожиданно она улыбнулась — самым краешком губ, но это всё же была улыбка.

— Кто сейчас говорит со мной: Магистр или мужчина?

Он не стал лгать, но и не смог произнести ни словом больше того, что требовала правда.

— Оба.

— Что ж. — Она опустила ресницы с кажущейся беспечностью. — Я приму и такой ответ.

С отчаянием, которого уже не чаял испытать в этой жизни, Демиан поднял её лицо за подбородок, не позволяя разорвать взгляда.

— Не знаю, как, но я стану причиной вашей гибели.

Его глаза теперь могли поведать больше, чем вдруг ставшие пустотелыми, утерявшие силу выражения слова.

Она никак не переменилась. Прежняя улыбка, почти мечтательная, касалась её губ, и сходство этого лица, и улыбки, и мгновения было настолько всеобъемлющим, что ему почти удалось вспомнить.

— Не корите себя. Я всегда это знала.

Одни боги ведают, чего ему стоило не отшатнуться. Слова, сказанные им, не отражали и десятую долю того ужаса непонимания, того яростного отрицания, что он бы мог вложить в них.

Но её ответ был многократно страшнее.

Она смотрела на него глазами жертв с древнейших росписей в гротах Многоликой, гротах, чьи каменные алтари поливались и человеческой кровью. Дар, который он

не мог принять. Но знал, что был должен.

— Первоисточник? — Едва сдерживаясь, он поймал её руки, после схватил за плечи. — Что вы видели?

Ощущение близости к истине сделалось нестерпимым. Демиан с проклятьем сжал виски. Голову точно кистенём разбили. Он ломился в запертые двери, воздвигнутые в его собственном разуме. Что бы они ни охраняли, он взломает их, пока от его жизни, от него самого ещё что-то осталось.

— Пров`идение не даёт ответы на все вопросы. Оно лишь указывает путь, — ровно и так знакомо отвечала хранительница. — Исход, к которому д`олжно стремиться.

— Стремиться? — Демиан сжал зубы. — Не избегнуть?

Ведьма словно задумалась. Спокойная лазурь её взгляда потемнела, выстуженно затуманилась.

— Можно попробовать, — последовал медленный ответ. — Но к чему приведёт эта борьба? — Прохладные пальцы коснулись его лица, унимая горячку. — Вы долго решали за меня. Так, как вам виделось лучше. Меньшее зло, не так ли? Оберегать на расстоянии. Но молчание — это ведь тоже ложь. — Диана покачала склонившейся головой. — И я благодарна за правду.

Происходило нечто непоправимое — они оба знали это. Они достигли предела, за которым не останется развилок и перекрёстков, и сама дорога вспять будет разрушена. И тогда останется единственный путь — к близкому краю. А дальше, дальше...

"Нет", — воспротивился кто-то в Демиане. Кто-то, готовый оставить нетронутыми замки на двери, ведущей в тайники его разума. Готовый поступиться истиной и не узнать — никогда. Никогда, пусть так, лишь бы только не подойти к черте невозврата. Продолжить странствие по дороге в никуда — в одиночестве, не с ней.

Нет — пророчеству старухи. Нет — предчувствиям, что никогда его не обманывали. Нет — льстивым нашёптываниям красавицы из "Феи" с волосами как золотая пряжа из Хозяйкиной кудели.

Нет — самой Хозяйке, что бы она ни задумала, если существует.

Диана приложила пальцы к его губам, готовым произнести это.

— С первого дня, с первого мгновения в Пределе меня вели по невидимой, но осязаемой нити. Согласно моему желанию или вопреки ему, но я знала, где моё место. Где и с кем. — Горячие губы касались её пальцев, её ладони, дыхание — запястья. — Сила или слабость в желании отвратить неизбежное? — Его нежность, нечаемая, до боли щемящая нежность обессилила её необоримей, чем весь этот разговор, потребовавший от неё всего данного ей мужества. — Не знаю, какой властью нас связали, но это глубже, дальше всякой привычной привязанности. Это было — прежде симпатии, благодарности, влечения. Что это? — Голос её, почти шепчущий, обрёл требовательную силу. — И неясные предчувствия, и все эти сны, что посылают мне, чтоб тотчас отнять... бессильный голос моего проклятого дара — я достаточно ждала ответов, но они не явились сами. Это я должна взять их в руки, в час, когда осмелюсь. У вас... у вас была война и мирные заботы, и обладание Серебряным престолом, и его проклятие. У меня не осталось ничего кроме вопросов. — Её глаза были совсем близко, властно вопрошающие, готовые увидеть глаза. — Так не может больше продолжаться.

— Да, — сказал он, покоряясь её желанию, справедливому желанию обретения истины.

И тогда тишина, невозможно долго длящаяся тишина была уничтожена призывом телларионских колоколов. Клич прокатился от края до края Белого города, всем понятный и памятный. Сигнал о нападении, о сборе. Но как бы ни надрывались, ни захлёбывались криком колокола, они не могла отменить совершённого.

Недоснившиеся сны Дианы витали у её век; невзломанные замки ждали, когда Демиан толкнёт заветную дверь и останется один на один с тайниками собственной души. Дорога без развилок и поворотов легла им под ноги — не сойти, куда бы она ни привела их.