Мир, где тебя нет
Шрифт:
Иленгар тронул Диану за рукав и кивком указал куда-то за край чаши площади, щедро освещённой кострами, подхваченными из костров факелами и запасёнными лампадами.
Там, сидя на перевёрнутых козлах, нервными пальцами трогал струны юный менестрель. Длинные волосы занавесили юноше лицо, склонённое низко, к самому гитарному грифу. Слабая мелодия едва угадывалась, едва дышала; хрупкие, болезненно худые пальцы касались проволоки будто вслепую, но отчего-то никто не свистел, не улюлюкал обидно. Молчали, ждали, когда дыхание мелодии окрепнет.
Дурнотное, вытягивающее сердечные жилы ожидание, точно
Нервный мальчишка сидел по-птичьи, неловко, скрестив ноги в нелепых, с широкими раструбами сапогах. Длинное худое лицо не оживлял румянец костров, глаза болезненно блестели из-под полуприкрытых век.
У мальчишки был голос немолодого узнавшего жизнь мужчины.
— Золото моё — листья ломкие на ветру...*
(*в тексте использованы отрывки песни Ниенны "Трава разлуки".)
Диана опустила ресницы. Это в ней кто-то небрежно подкручивал колки, это она стонала гитарным голосом.
Зачем Илле привёл её сюда? Слушать невыносимо. Уйти — немыслимо.
Она должна дослушать... услышать. Понять.
Что не так с этим мальчишкой? И голоса она слышала не в пример его приятней... И мелодия будто играла себя сама, вовне разбитой, дурно настроенной гитары...
Так в чём же дело?
— ...Холод на равнине, да горы — как горький лёд.
Где найти долину, где встречи трава растёт?
Где найти мне сил, чтобы пройти через века?
Чтобы ты — простила... Но трава разлуки высока.
— Он не выручит многого своим ремеслом.
В переплетенье зашумевших голосов меньше всего Диана ожидала услышать его голос, как бы нарочито насмешливо-сочувственный.
— Ну, по крайней мере нынче парень ляжет спать в тепле и не на голодный желудок, — невозмутимо отозвался Иленгар, во всё это украденное время стоявший рядом.
Но он будто отодвинулся, как отодвинулось всё иное... и как узнать, когда возвратился Магистр? И был ли тут от начала баллады или узнал по последним затихающим аккордам? И, право, что ему до песен!
— Да притом с приятной тяжестью в кармане, — продолжал Илле, улыбаясь.
— Договор есть договор. Хоть репертуар он подобрал не самый уместный.
— Отчего же? — вступился за певца Илле. — Где и петь об Авалларе, если не здесь.
Они трое отошли от внимающей барду толпы. Он вновь запел, но новая баллада слышалась Диане отстранённо-легко.
— Едва ли Аваллар мог так чувствовать и петь.
— Почём тебе знать? — рассудочно возразился Демиану Илле. — Когда пел Аваллар, ни один из живущих не родился.
— И то правда, — легко признал Демиан.
Они неспешно шли по старой спящей улице, ведущей вверх, к млечно парящему над городом замку. Будто были вправду какими виделись — беззаботными и молодыми, вели беседу о пустяках, только чтобы скоротать путь... Никому из троих не хотелось приближать его завершение, и замок миражом плыл над
их головами. И тоскливая, свившая гнездо у сердца мелодия последовала за ними,Та же, но звучащая инако.
Демиан не заметил, как стал напевать неотступный мотив, взявший его голос... и голос легко ложился на ноты, тёк, естественно, как стон или дыхание...
А когда понял, было неправильно обрывать на полуслове.
— ...чёрных маков море, да нет моего цветка.
Лишь полынь да горечь, и трава разлуки высока.
Илле молчал, опустив голову. Диана вовсе не проронила ни слова. Она была бледна, так бледна, что даже темнота этого не скрывала.
— Есть предание, — вымолвил Илле, глядя под ноги. — Когда вернутся герои былого, они найдут и узнают друг друга. Это значит, последний бой близок.
— Впервые слышу, — проронил Демиан.
— Да ну? — удивился молодой ведьмак. — Мэтр Грайлин нам, ещё мальчишкам, рассказывал.
***
Даже и сегодня, теперь, в замке была своя неприметная деятельная жизнь. Горели факелы в тёмных переходах, удалялся негромкий женский голос.
Расходиться не хотелось. В небольшом полупустом зале разожгли очаг, придвинули кресла. Илле ненадолго исчез куда-то и вернулся, держа гитару в вытянутой руке.
— Откуда... — пробормотал Демиан, но друг уже протягивал ему инструмент. — Мало тебе парнишки на площади? — вскинул взгляд Демиан.
Но Диана уже знала: не откажет. Узнала — с удивлением. Его руки привычно, вслепую, обхватили корпус. Коснулись колок.
— Мало, мало, — требовательно уверил Илле. И подмигнул: — И вообще, что мне тот мальчишка? Его в кабаке любой гуляка за медный грош услышит. Мало кто похвастает, что ему Магистр играл.
Демиан только качнул головой, как давешний менестрель склоняясь над семиструнной. Тяжёлые глянцевые пряди скользнули по скуле, коснулись сомкнутых губ, и Диане подумалось, что ему пора забирать волосы лентой, и будто въяве ощутила их гладкость под пальцами.
За былые года тяжесть меча сменялась для него обманчивой лёгкостью пера: на миг Демиан усомнился, что, как прежде, послушные его рукам, струны станут плакать и петь. Он заново привыкал к древесному теплу гитары, скорлупке тела с заключённой в ней душой. Певучей, сумей лишь разговорить и услышать...
Голос этой гитары был чист и лёгок. Мелодия раскрылась, наполнилась новыми обертонами, устремилась вширь и ввысь. Приручённый, запертый в каминную клеть огонь превратился в костёр, зажжённый на привале. Стены зала отодвинулись, вознесясь горной хребтовиной. В струнном переборе звенели травы, блестящие ото льда проволоки полыни и мёртвые чёрные маки.
Смоляная прядь легла на щёку кровоточащим шрамом. И в очертании щеки, абрисе склонённого лица Демиана Диане виделось забытое... память горькая, неназванной цены память... поцелуй на спящих ресницах.
Она прикрыла глаза, коснулась воздуха пальцами... вот, уже совсем близко... не спугнуть бы...
— Холод на равнине... — прошептал Демиан, прижимая ладонью струны.
Дрожат. Словно пойманная пичужка.
Образы земель, где он никогда не был. Как книга, прочитанная и забытая.