Меломаны
Шрифт:
– Вы что, ребята, не знаете, что этими делами надо заниматься ночью? Днем про ночи как-то и не следует думать, - сказала нам та, что открыла.
Но когда увидела бабки, сразу же сделалась профессионально милой и податливой. Ее подружка гораздо больше любила свою профессию, потому что сразу же начала раздеваться. Так что все было в порядке. Мы провели у них несколько приятных часов. И время это не было потерянным напрасно.
Вернулись мы перед самыми сумерками. Контрабас уже поджидал. Тромбон полировал инструмент и пытался что-то там насвистывать под нос.
– Даже невозможно, ты,
– сказал Флейтяра, глядя на Контрабаса.
– А, я уже знаю, она не любит заниматься этим в темноте.
– Отвали, - буркнул Контрабас.
– Просто ей нужно было куда-то идти.
– Идти? Ясный перец, что ей было нужно. Любовь любовью, только ведь жить с чего-то надо? У нее имеется профессия. Могу поспорить, что она еще и ударница труда.
Контрабас не отвечал. Он побледнел и сжимал кулаки. Флейтяра не отступал ни на шаг. Ждал.
Я вздохнул, вытащил пистолет и пальнул между ними, в пол. Слава Богу, еще ни в кого не попал. После хорошего трахалова у меня всегда трясутся руки. И они об этом знали - сразу же отскочили друг от друга.
– Ну, ладно, - буркнул я, садясь.
– Надо бы покумекать, как мы это сегодня провернем.
Они сразу же успокоились. Контрабас пожал плечами.
– Да тут ничего трудного, - сказал он и замолчал. Морда у него была чертовски глупая. Он глядел куда-то прямо перед собой, а я расхохотался. Таким смешным я его еще никогда не видел. Но хохот этот быстро сполз с моего лица будто грим с клоунской рожи. Моя рожа была не умней. Весь мир за один миг поглупел. В дверях нашей хибары, где оживала музыка Шопена, стоял скрипач.
Это был он. Громадный мужик с лысым черепом. Я никак не мог в это поверить, горячечно искал пистолет, а ведь тот все время был у меня в руке.
– Эй, ты, - сказал Флейтяра, который никогда не видал нашего клиента.
– По-моему ты заскочил не туда, куда следует.
Скрипач не обратил на него внимания. Он был в том же черном костюме, в котором я видел его в "Голубом Щите". У него был галстук и перчатки. Вот инструмента он не принес. Оружия тоже не было видно.
– Элегантный, падаль, - сказал Тромбон, на мгновение перестав свистеть. Но только на мгновение.
Скрипач подошел поближе и поглядел на наши лица.
– Я хочу поговорить, - сказал он.
Нет, я усрусь. Я тут собирался через пару часов пришить этого типа, а он приходит как к себе домой и заявляет, что хочет поговорить.
Контрабас уже пришел в себя от шока. Он снял со стенки автомат и передернул затвор. Я успокоил его, махнув рукой.
– Дело очень серьезное, - сказал скрипач.
– Мне бы хотелось договориться с вами.
Я начал беспокоиться.
– Что тебя занесло сюда, скрипач?
– Скрипач?
– Флейтяра с Тромбоном произнесли это одновременно, а ведь это были люди с полярно противоположными взглядами на жизнь.
– Вас наняли, чтобы меня убить, только я не считаю вас врагами, сказал он.
– И я хочу сделать вам одно предложение.
Теперь на него уставились мы все. Сто пятьдесят лимонов в одном куске мяса пришли к нам, чтобы сделать предложение.
– Ну?
– В моей музыке нет ничего сверхъестественного, - сказал он.
– Мы это знаем, придурок, -
отрезал я.Он глянул на меня, но как-то спокойно, без выпендрежа.
– Работаю не один, а в группе.
– Это мы тоже знаем.
Он с шумом втянул воздух.
– Меня можно убить.
Я согласно кивнул головой.
– Убить можно всякого. Так ты нам скажешь чего-нибудь нового, или нам уже можно тебя прикончить?
Контрабас нервно повел автоматом. Скрипач поглядел на него, потом снова на меня.
– Вы много знаете. Вижу, это хорошо, что я пришел.
– Ну, не знаю...
– ответил я на это.
– Понимаю, моя смерть будет оплачена. Наверняка ставка довольно высокая, но то, что я предложу сейчас, даст нам всем гораздо больше.
– Твоя смерть - это верная прибыль.
– Моя жизнь, - сказал скрипач, - это где-то миллиард на всех. И риск минимальный.
Тромбон даже засопел, настолько он был взволнован.
– Ничего себе бабки, - нервно сказал и я.
Смотри - не смотри, миллиард - это больше, чем сто пятьдесят лимонов, горячечно рассуждал я.
– Давай поговорим, - сказал я.
Скрипач уселся. Он нервничал, стараясь этого не выявить, но наверняка боялся, что мы прикончим его, не выслушав того его предложения.
– У меня неприятности, - начал он.
А как же. Это я мог подтвердить даже письменно.
– Это дело не нравилось мне с самого начала. Я человек образованный, перед войной играл в филармонии. Только сейчас искусство никому не нужно.
– Филармония...
– произнес Флейтяра, и его глаза загорелись.
– Но я должен как-то зарабатывать на жизнь. Вот и столковался с двумя типами. Эта наша группа и взбесила так Маленького Принца. Это бармен и клозетная бабка из "Голубого Щита".
– У вас есть и четвертый, - добавил я.
– Ну да, и четвертый, - сказал скрипач и сморщил брови. Но это было уже позднее.
– Газ и цветочки, - сказал я ему.
– Так вот, это уже не пройдет. Вам хана. А тебе тем более хана.
Скрипач прикусил губу.
– Нет, я пришел сюда не из страха перед вами, - сказал он, как будто страшно устал.
– Я не знал. Понятия не имею, как вам удалось так быстро все выяснить. Но не только вы хотите от меня избавиться. Мои сообщники - тоже. Я подумал, что если мы договоримся, вы мне поможете - потому что умеете считать.
– Говори, - проворчал Контрабас.
Скрипач рассказал нам о том, что происходило в "Голубом Щите". Самое главное мы уже знали. Весенний Розмарин догадался обо всем. Так что теперь я даже мог проверить, не врет ли скрипач. Не врал. Там, в кабаке, он только отвлекал внимание. Он имитировал колдовскую игру, чтобы никто не допер, что в кабак запускают газ. Через вентиляционные отверстия. Всем этим управлял бармен, который попросту уходил в подсобку, надевал защитный противохимический костюм, возвращался, когда все лежали без сознания и грабил. Время у него было. Когда скрипач начинал играть, клозетная бабка закрывал входные двери, чтобы никто из непосвященных не попал вовнутрь. Естественно, выглядело это как самое банальное средство безопасности. Потом он стрелял в музыканта, только никто не знал, что патроны были холостыми.