Меломаны
Шрифт:
– Вот видишь, Дирижер, сколько лет человек пахал, пахал, а теперь, пожалуйста, не имею ни шиша, - сказал он.
– Когда-то, да-а, когда-то и я пожил. Но ты же знаешь, война дала, война и забрала, разве не так?
В свое время он занимался наркотиками. Был он в почете, пока у него не поехала крыша. Купил как-то раз не то, что надо, потерял репутацию, и конкуренты мигом выставили его с рынка. Короче, не повезло. Теперь вот он игрался с собаками.
Мы зашли в его хибару и там, среди старых одеял, матрасов, разбросанных консервных банок, одежек, обуви, какой-то другой рухляди, еле нашли
– Ходят слухи, что ты сейчас работаешь на Маленького Принца, - сказал он.
Собаки зашли за нами и легли возле своего хозяина.
– Так ты еще неплохо стоишь, - заметил я.
– Еще имеешь ходы-выходы.
– Имею, имею. Ходы, выходы, информацию, иногда и пригодиться могу. Кому-нибудь такому, как ты. Если, конечно, у тебя есть чем заплатить.
– Есть, - коротко сказал я.
На этом долбаном свете платить нужно было за все. На шару ничего не давалось. Ай, Контрабас, Контрабас, счастливчик хренов...
– Что тебя связывает со скрипачом?
– спросил я.
По лицу Весеннего Розмарина пробежала тень.
– Да, я знаю, что ты меня там видел, - согласился он.
– Но ты же знаешь и то, что я завязал. Со всем на свете. Не вступаю ни в какое дело. Разглядываюсь повсюду, но ни во что не влезаю. И продаю лишь то, что знаю. А знаю я много чего, и это самое лучшее.
Я кивнул. Пусть даже я и видал его два дня назад в "Голубом Щите", все равно не думал, чтобы он был замешан в это дело. Когда-то, любое место, где он выставлял свою рожу, начинало вонять. Теперь все поменялось. Он сам уже ничего не организовывал. Ему хватало того, что мог следить, наблюдать. Он появлялся там, где что-то происходило, заглядывал в разные укромные местечки, и что самое удивительное, умел на этом заработать. Нюх у него был отменный.
– Этот чувак блефует, - сказал я.
– Притворяется, что колдует, только все это химия. Никакая не магия, а просто химия.
Весенний Розмарин усмехнулся.
– Ты так считаешь?
– Ну, точно не знаю, но это должно быть какая-то отрава. Может наркотик? Что-то усыпляющее. Вчера у меня было что-то подобное в выпивке. Вот только с этим что-то не вяжется. Там не все пьют, во всяком случае, не одно и то же и не в одно и то же время. А когда скрипач начинает играть кондрашка хватает всех одновременно. Даже не знаю, замешан ли в это дело бармен. Но все равно, никак не догоню, как оно все там происходит.
Старик покачал головой и наморщил брови.
– Двадцать лимонов, двадцать лимонов, и я выкладываю тебе все как на духу.
Вот тут он уже пересолил.
– Я только хочу знать, что это за средство.
– Это все сложно, немного, конечно, но на двадцать лимонов хватит.
Только я все еще не был уверен, стоит ли таких бабок то, что расскажет мне Розмарин.
– И это все закончит раз и на всегда, Дирижер, - сказал он.
– Я тоже не верю в чудеса. Один раз я позволил себя наебать, только это уже не повторится. Я умею глядеть. Хорошо умею. Когда я выложу тебе все, что видел тогда в заведении, а тогда видел много интересного, ты просто пойдешь туда и прикончишь кого следует.
– Даже если этот тип пуленепробиваемый?
– Ой, Дирижер, не строй из себя такого наивняка!
Я
сдался. Что ж, такие времена. Принц за убийство платил мне сто пятьдесят лимонов, за информацию мне приходилось выложить двадцать. Человеческая жизнь совершенно потеряла свою ценность. Плохую профессию я выбрал. Нужно было становиться шпиком.– Послушай, деньги получишь, когда Принц заплатит мне.
Он поглядел на меня. Согласился. У него тоже были свои способы забирать долги, а у меня вовсе не было желания когда-нибудь проснуться с отпиленными ногами.
– В твоей выпивке ничего не было, - сказал Розмарин.
– Это все газ. Газ очень редкий, просто так не купишь; во время войны им пользовалась разведка. Я бы и сам не сориентировался, если бы когда-то, по работе, не столкнулся с чем-то подобным. Действует очень мягко, как галлюциноген, сразу никогда не заметишь. Если бы у меня было что-то подобное, уж я бы использовал его получше.
Весенний Розмарин поднялся и отлил в уголке. Потом продолжал рассказывать. Из его рассказа я понял одно.
А понял я то, бля, что совершенно не работал головой.
Глаза у Тромбона сделались большие, потом еще больше, а потом уже совсем квадратные. Флейтяра, так тот вообще варежку раскрыл. Один только Контрабас оставался невозмутимым, хотя это именно он сказал:
– Шустро придумано.
Чертов Ромео со своей престарелой Джульеттой.
– Да, именно так оно и было задумано, - сказал я.
– Сегодня вечером идем туда. Уже все ясно, так что неприятностей быть не должно.
– Ухлопаем только скрипача?
– спросил Тромбон.
– Нет, всех четверых. Это окончательно закроет все дело. Я никому не позволю меня наебывать.
– Но деньги ты получишь только за скрипача.
– Ну и хер с ними.
– Нет проблем.
– Флейтяра поднял руки. Его интересовала одно только музыка. Убивал он только в паузах.
– Так я пойду, чтобы к вечеру вернуться, - сказал Контрабас.
– Вот так и пойдешь?
– голос Флейтяры не обещал ничего хорошего.
– Ну, чтобы к вечеру и вернуться.
– А ты, Контрабас, знаешь, что трахаются ночью; днем творят музыку.
– Так кто тебе запрещает идти блядовать сейчас?
– спросил Контрабас и вышел.
– Сволочь, - подвел итог Флейтяра.
– Без него можем засунуть инструменты себе в задницы. Без контрабаса ни хрена не выйдет.
Он был прав. До двенадцати было еще далеко, а день провести хоть как-то было надо.
– Ну что же, может и правда пройдемся по блядям, - предложил я.
Флейтяра глядел на меня так, будто хотел сказать: а пошли вы все.
– Для музыки это будет ужасной потерей.
– Тромбон, идешь с нами?
– спросил я.
Тот отрицательно покачал головой. Он никогда с нами не ходил. Тромбон мог вырвать у типа сердце и сплющить башку. Но вот женщин побаивался.
Мы пошли без него. Мы договорились с Флейтярой заскочить к одной такой парочке, что каждый вечер высиживали в "Квазаре". Дамочки были ничего, никакого тебе "ретро", обычные "business women". Они знали, чего хотят, и знали, чего от них хотят другие. Жили они в одном таком, более-менее оборудованном подвале. Мы там бывали уже не раз.