Меч и перо
Шрифт:
Когда эмир Инанч вошел в зал, ждущие его появления просвещенные и знатные люди города поднялись со своих мест и поклонились. Оппозиционеры также были вынуждены приветствовать эмира поклоном, ибо на этом мюшавирэ они не составляли большинства.
Эмир сел в кресло и прочел коротенькую молитву. В ней не было упомянуто имя халифа. Так как присутствующие не знали новых планов правителя Гянджи, это обстоятельство сильно обрадовало их. Многие принялись провозглашать молитвы, желая эмиру долгой жизни и процветания.
Эмир, заручившись вниманием собравшихся, заговорил:
– До сего момента народ Азербайджана получал милость аллаха через
Снова среди присутствующих началось радостное оживление. Своды зала эхом отразили восторженные возгласы:
– Да будет жизнь эмира нескончаемой!
– Да умножится его богатство!
– Да хранит Аллах его могущество!
Эмир продолжал свою речь:
– Сейчас, занимаясь устройством нашего будушего, мы будем стараться исправить ошибки, допущенные в прошлом. Мы отправили в город Балх посольство из четырех человек, которое будет сопровождать до Гянджи нашу великую поэтессу Мехсети-ханум, оскорбленную хатибом Гянджи и его мюридами. Врага поэтессы - хатиба Гянджи - я выслал из города. Большинство мюридов брошено в тюрьму, остальные бежали и скрываются. Просвещенные люди и знать Арана, дабы предотвратить вмешательство иноземцев, должны поддержать действия правительства и объяснять народу, кто является его истинным врагом. Я уверен, мы сможем управлять нашей страной лучше, чем наши соседи.
В зале опять раздались возгласы:
– Да здравствует эмир!
– Да здравствует свобода!
Под эти крики эмир поднялся с кресла и вышел из зала. Визирь Тохтамыш и некоторые из присутствующих были приглашены в особую комнату правителя Гянджи.
ЧЕСТЬ
Старому Тохтамышу с большим трудом удалось помирить эмира с его женой Сафийей-хатун.
Эмир Инанч, продолжая в душе думать, что Сафийя действительно находилась в преступной связи с Мухакимом Ибн-Давудон, считал, что в столь сложное и тяжелое время он не имеет права заниматься семейными и женскими вопросами. Поэтому он заставил себя помириться с Сафийей-хатун и старался забыть о происшествии.
После ужина эмир, как обычно, проводил время в кругу семьи. Он гладил волосы Гатибы, целовал ее в голову, шутил.
– Красавица моя, ты любишь поэзию и литературу?
– спросил эмир, достав из книги листок, на котором было что-то написано.
– Я не только читаю стихи других, я сама люблю писать стихи, - ответила ГатиСа.
– Когда я училась в Багдаде, меня более всего увлекали философия и литература. Моя учительница не одобряла моей страсти к поэзии, тем не менее между листками моих книг всегда было спрятано много стихов Макнунэ-ханум*. Я любила также стихи Тюрфы-хатун**. Однако по возвращении в Азербайджан во мне вдруг пропал интерес к арабской поэзии.
______________
* Макнунэ-ханум - знаменитая поэтесса на Востоке, рабыня халифа Махди из династии аббасидов.
Макнунэ-ханум была не только поэтессой, но и большим знатоком музыки. Духовенство запретило ей заниматься музыкой, но она осталась верна своей страсти.** Тюрфа-хатун - знаменитая поэтесса времен аббасидов, писала стихи и пела.
Эмир поцеловал Гатибу в лоб.
– Это, наверное, потому, что арабские стихи написаны не на твоем родном языке, - сказал он.
Сафийя-хатун нахмурилась.
– - Арабский язык - ее родной язык по матери, - возразила она резко.
– У Гатибы не может быть никакого интереса к местному языку и местной литературе. Кроме того, всем известно, что религиозные книги написаны по-арабски и священный коран - небесная книга- спустился на землю уже будучи написанным по-арабски. Да и халиф, владыка земли, по национальности араб.
Эмир, желая предотвратить новую ссору, не стал возражать жене и опять перевел разговор на поэзию.
– В последнее время написано много красивых стихов на местном языке. Более всего меня изумили стихи некоторых наших молодых поэтов, посвященные природе. Послушай, какие тонкие, певучие, выразительные стихи пишут они.
С этими словами эмир Инанч передал листок Дильшад, которая славилась среди рабынь дворца искусством декламировать стихи.
Дильшад с готовностью вскочила и начала читать стихотворение:
Природы древней патриарх в зеленое одет,
Побеги юности объял весны зеленый свет.
Улыбка розы - дар весны. Посмотрят люди - вмиг
Румянец розы переймут невольно щеки их.
Слагают птицы песнь любви и оглашают высь,
Густые травы на лугах влюбленно поднялись.
Пронзают юные листы лучи меж тонких жил,
И в сердце зелени рассвет Жемчужины вложил.
Фазаньим перьям подарил цвета свои рассвет,
Несутся трели соловья, их сладкозвучней нет.
Петь соловью велит весна и вешней розы лик.
Перекликаются турач и юная кеклик*.
______________
* Кеклик - куропатка.
Окончив, девушка оставила листок при себе, чтобы потом выучить стихи наизусть.
Стихотворение понравилось Гатибе.
– Действительно, какое певучее, какое выразительное!
– воскликнула она и, в свою очередь, вынула из книги исписанный листок бумаги. У меня есть стихотворение с более глубоким смыслом.
Она протянула листок Дильшад. Та обернулась к эмиру.
– Вы позволяете прочесть, хазрет эмир?
– Читай. Мои печали могут утешить лишь поэзия и музыка.
Дильшад встала и прочла:
Я - бедняк, я - счастливец, я судьбой одарён.
В государстве влюбленных поднимаюсь на трон.
Не взираю на злато, злато - язва очей.
Я - бедняк, но на славу угощу богачей.
Если море бездонно - тщетно море мутить,
Я всегда одинаков, и меня не смутить.
Я - пловец терпеливый, каждый стих мой - коралл,
Я - певец, что возглавил соловьиный хорал.
Из сокровищниц звуков, что разведать я смог,
Будут долго поэты свой заимствовать слог.
Я под стать небосводу, что .в полночной тени
Предвещает рассветы и грядущие дни.
Это сердце вмещает безрассудство морей,
Я владею искусством и вселенной моей.
Эмир, весь обратившись в слух, смотрел в рот Дильшад. Вот она умолкла. Несколько минут длилось молчание. Затем эмир повторил:
– Я владею искусством и вселенной моей...
– и, обернувшись к дочери, спросил: - Чьи это стихи?