Любимцы Богини
Шрифт:
Тема везения получила продолжение на следующий день. На вахте Лаврова, на всплытии, при скорости шесть узлов, внезапно раздался сильный металлический скрежет в районе рубки. Штурман растерянно сообщил, что скорость подводной лодки резко упала до нуля. Все находящиеся в центральном посту, разом повернулись в сторону командира. Мало кто понял, что происходит.
– Попали в чей-то трал! – догадался, высказав вслух, вахтенный офицер Шура Тимченко. Несколько секунд, показавшихся всем вечностью, Хорольский ничего не предпринимал, собираясь с мыслями. Затем, спросил Лаврова:
– Как обороты на винт?
Лавров запросил пост управления главной энергетической установкой. Пульт доложил о том, что обороты без изменений.
– Это хорошо! – произнес командир. – Контролировать температуру главных упорных подшипников! Периодичность докладов две минуты!
Лавров понял, почему ему хорошо. Повезло с тем, что рыболовная сеть не намоталась на винты. Но один неверный шаг, и она опутает их. Хорольский приказал увеличить обороты на винт. Минимум
– Сейчас кто-то станет нищим! – Хорольский перевел ручки обеих машинных телеграфов в положение «Самый полный ход». – Обе турбины самый полный ход!
Все время, в течение которого операторы поднимали мощность реактора и осуществляли переход на движение от обеих линий валов, Лаврова не покидало ощущение того, что К-30 медленно превращается в сверхмощный сгусток энергии, который ничто не сможет удержать. Корпус загудел от напряжения. Штурман начал докладывать увеличение скорости хода. Но рыбак не спешил расставаться с дорогостоящей снастью. Он еще надеялся заставить всплыть гигантскую стальную рыбу. Хорольский приказал продолжать погружение. Лавров представил, что делается сейчас там, наверху, на рыболовецком судне. На судне паника. Его тянет назад и в глубину, несмотря на работающие на полный вперед машины.
Скрежет в районе рубки усилился и внезапно полоснул по корпусу стальным ударом троса трала, оторвавшегося от рыбака. Боязнь потерять и судно, и трал заставила капитана рыболовецкого судна пожертвовать тралом. Благоразумие одержало верх.
Ход сбавили до самого малого. Металлический скрежет больше не слышался. Энергоотсеки доложили о работе установки без замечаний.
«Обычно в газетах пишут об американцах, французах и англичанах, которые попадаются в рыбацкие сети. Создается впечатление, что только они бывают причиной этих происшествий. Но ведь мы ходим в тех же морях и также не застрахованы от подобных случайностей! – думал тогда Лавров. – И поступать должны точно также. Атомоход, пойманный в сети рыболовецким суденышком – это не то, что смешно, это позор!».
Через трое суток К-30 прибыла в новый район и приступила к выполнению поставленных задач.
Наконец, поступило приказание закончить поиск ПЛАРБ и начать движение в базу. Как долго тянулись каждые сутки на пути домой! И тем радостней было на душе от предвкушения всплытия у родных берегов. Подводники как могли, готовились к этому волнующему моменту. Наводили порядок в отсеках, стриглись, мылись, стирались. Они думали, что их встретят как героев, дадут долгожданный отдых, возможность увидеть родных и близких. Но они заблуждались. В точке всплытия подводная лодка получила радиограмму, ставящую крест на надеждах подводников, как минимум еще на десять суток. В ней говорилось, что К-30 задействована в учениях флота под кодовым названием «Голубая акула». Командиру подводной лодки предписывалось в точке всплытия взять на борт посредника – офицера штаба флота. На людей страшно было смотреть, после того, как они по трансляции услышали эту неприятную новость. Взгляды померкли, разговоры прекратились, почти каждый ушел в себя. Недовольство происшедшим никто из экипажа не выказывал, но делалось все с явной неохотой и раздражением. Посредник, живой и бодрый капитан 1 ранга, очевидно, бывший командир подводной лодки, с энтузиазмом и восторгом воспринимал все происходящее на К-30. Будь-то атака на старый крейсер, изображающий авианосец, или обед в кают-компании – любое событие воспринималось им на «ура»! Наверное, скучная и серая атмосфера штабной работы, из которой он вырвался, глубокой занозой сидела у него в печенках. Хорольский делал вид, что разделяет восторги посредника, внимательно слушал его, улыбался. А что сделаешь? Брякнет, что-нибудь на подведении итогов командующему флотом и считай, что и автономки не было!
То, о чем не имели право рассуждать вслух военные моряки, сказала подводная лодка. Она, как и они, терпеливо переносила все тяготы автономного плавания до срока всплытия и взбунтовалась, когда ее надежды на отдых и ремонт не оправдались. Одни за другими начались серьезные поломки. У Лаврова из трех компрессоров действующим остался один. Не осталось ни одного ремкомплекта из числа взятых в автономку. Из трех помп – две. В довершение ко всему, как бритвой срезало стальной вал главного осушительного насоса третьего отсека. Изъеденные электрохимической коррозией напорные трубопроводы помп и насосов держались на эпоксидной смоле и на честном слове. Протекторная защита не защитила их от воздействия активной морской воды тропических морей. Не лучше обстояли дела и в других дивизионах. У электриков газовала аккумуляторная батарея, постоянно возникали проблемы со щитами управления турбогенераторами и вентиляторами охлаждения турбогенераторов. В первом дивизионе устали бороться с протечками второго контура. Испаритель почти не выводился из действия, работая на пополнение запасов питательной воды. Все это докладывалось посреднику, но никакого впечатления на него не производило. И только незначительная неисправность, никак не влияющая на боевую готовность корабля, почему-то заставила его принять решение на всплытие.
Лавров находился во втором отсеке, когда по трансляции объявили: «Химическая тревога!». Где и что, поступает, не сказали. Но он сразу почувствовал, что дифферент подводной лодки резко изменился
на корму. Значит, экстренно всплываем! Лавров бросился к переборочной двери третьего отсека, но его чуть не сбил перемещающийся в обратном направлении управленец Паршин Сергей. Смеясь, он заслонил от Лаврова переборочную дверь:– Васильич! Туда лучше не ходить.
Лавров, ничего не поняв, отодвинул в сторону смеющегося управленца и приоткрыл переборочную дверь. На средней палубе стоял редкий туман, в нос ударил неприятный запах продуваемого за борт гальюна. Рука сама, моментально захлопнула переборочную дверь.
– Что там случилось? – спросил он держащегося за живот Паршина.
– Гальюн в центральный продули! – ответил командир группы, дергавшийся в конвульсиях от смеха. После всплытия Лаврову рассказали о том, что происходило в это время в центральном посту.
Кто-то из акустиков, решив воспользоваться гальюном, обнаружил, что он заполнен. Как и положено, в таких случаях, он сообщил об этом, стоящему на вахте трюмному, матросу Кизылбекову. Тот, парень не ленивый, быстренько собрал систему на продувание за борт и запросил «Добро» в центральном посту. Получив его, он создал требуемое согласно инструкции давление. Тут и произошло, то, что увидел Лавров и от чего смеялся Паршин. Через микроскопическую щель, образовавшуюся вследствие коррозии в стенке четырехсотлитрового баллона гальюна, под давлением воздуха среднего давления, часть его содержимого, вместо того, чтобы продуваться за борт, в мгновение ока в виде аэрозоля была выброшена в отсек. В центральном посту объявили химическую тревогу, а посредник приказал всплывать! На ехидный вопрос любознательного младшего штурмана Линькова, почему лодка всплыла из-за такого незначительного повреждения, как неисправность одного гальюна, посредник с достоинством ответил: «Меня, товарищ командир группы, готовили воевать в каких угодно условиях, но только не в дерьме!».
Всплытие, однако, не означало конца учений. Теперь К-30 изображала аварийную подводную лодку. Ее должны были взять на буксир и тащить в базу. Надо сказать, это не такая простая, как на первый взгляд кажется, операция. С подводной лодки нужно было ракетой линемета забросить линь на палубу буксира и затем выбрать на подводную лодку, зацепленный за него спасателями, буксировочный трос. Этот трос, со специальным замком, подводники должны были закрепить в проушинах штанг устройства для подъема затонувшей подводной лодки. Весь день ожидали буксир на якорной стоянке. Около часа ночи подводную лодку осветил яркий луч прожектора. Стоявший на вахте командир минно-торпедной боевой части схватился за голову, громадный морской буксир полным ходом несся прямо на К-30. Несколько сигнальных ракет, пущенных в его сторону, не дали никакого результата. На тревожные запросы радиста никто не отвечал. Только после того, как одна из ракет, выбив сноп искр, удачно попала в стекло ходовой рубки буксира, на нем отработали задний ход. В самый раз вовремя! Боцману Орлову пришлось подкладывать кранец под надвигающийся на подводную лодку, прямо возле значка миделя, кованый, высотой с рубку, форштевень буксира. Приход буксира оказался бесполезным. Замок буксировочного троса не подходил к оказавшимся нестандартными проушинами штанг. В течение суток шли переговоры со штабом флота и, наконец, «Добро» на самостоятельный переход в родную базу было получено.
Почти три часа простояли у боновых заграждений базы. Оперативный дежурный не разрешал вход. Или кого-то из начальников не было, или что-то не успели подготовить к встрече, но на родной пирс в перископ насмотрелись вдоволь. И только когда на пирсе появился оркестр, и подъехали машины с начальством, подводной лодке разрешили швартоваться. Встречали подводников заместитель командира дивизии и несколько офицеров штаба. Весь штаб, во главе с командиром дивизии, был в море. Встреча прошла по установленному церемониалу, гимн Советского Союза в исполнении оркестра, доклад командира, поздравления, традиционный непрожаренный поросенок, которого в кают-компании разделили на весь экипаж. Оркестр ушел. Начальство, забрав командира и зама, уехало, а подводники остались сами с собой. Стояла обычная приморская весенняя погода. Солнце, прикрываемое проходящими тучами, не грело. Со стороны изумрудно-зеленого моря, по поверхности которого ползли черные пятна облачных теней, дул холодный ветер. Лес стоял голый среди желтой прошлогодней травы. Все было какое-то серое, унылое и только на ближайших к морю сопках бросались в глаза сиреневые и голубые пятна зарослей цветущего багульника. Электрики подключали кабели питания с берега. Остальные, выйдя на перекур, с тоской смотрели в корень пирса, ожидая пробоотборщиков службы радиационной безопасности, без которых нельзя было начинать вывод установки. Праздник души, так и не начавшись, закончился.
Обед объявили, как только из штаба прибыл командир. За столом в кают-компании он ничего нового не рассказал. Но сообщил, что после сброса аварийной защиты переезд в казарму. Только после этого будет разрешен съезд на берег свободным от дежурства сменам. Ужин для смены обеспечения – на корабле. Завтра тем, кто заступает на вахту, приезд к разводу. Остальным отдыхать! Через неделю выход в море перед постановкой в завод. Затем корабль становится в средний ремонт. За это время необходимо составить, согласовать ремонтные ведомости и графики отпусков. Пока они не будут согласованы, никто из командиров боевых частей и дивизионов в отпуск не пойдет. Что касается личного состава срочной службы и мичманов, то их можно будет отпускать сразу после постановки в ремонт.