Лесничая
Шрифт:
Через полчаса нас окружили хвойные деревья. Температура упала, пробиралась под нашу мокрую одежду. Я не замедлялась, ощущала себя мышкой под надзором кота, который мог в любой миг напасть. Дождь заглушал звуки, это помогало и мешало. Лесничие с острым слухом не сразу уловят наш шум, но даже скауты-новички смогут тихо идти по мокрой земле. Мы не услышим, пока нас не окружат с луками наготове.
Мы приблизились к гребню горы, дождь жалил, он превращался в мокрый снег. Наши шаги стали неровными, от капель немели руки и лицо. Мона не отреагировала, когда упала лицом в грязь. Она встала на ноги, вытерла грязь с веснушек, ее волосы теперь были в листьях и прутиках. Пару минут спустя моя нога проехалась по мокрой земле, цепляясь за камешки. Это было слишком для моих поношенных сапог, шов ослаб на правой
Ветер усиливался, свистел вокруг нас, воровал из нашей одежды остатки тепла, пока мы взбирались. Я обрадовалась, когда мы пересекли знакомый холм и пошли по травянистой впадине, раскинувшейся перед нами. Темный проем зиял в склоне холма, деревянная решетка, пострадавшая от погоды, прикрывала проход. Наше убежище.
Мы поспешили вперед, ноги хлюпали в лужах в траве. Я отодвинула решетку. Выступ у прохода заслонял ее половину от дождя, и я бросила деревянную решетку внутрь, чтобы потом использовать для костра. Проем вел во тьму, воздух был холодным и влажным. Я схватила Арлена за руку и повела внутрь, помогла спустить Кольма с его плеч. Без слов он прижался спиной к мшистой стене, съехал к земле, его ноги растянулись перед ним, как у лягушки.
— Эй, — сказала я ему, устраивая Кольма у стены. — Хорошая работа.
Он застонал.
Я повернулась к Кольму, хотела прижать пальцы к его шее, но моя рука застыла в воздухе. Его щеки не были больше красными, они стали белыми, как кора березы. Пораженный участок был красным и с волдырями на фоне белизны. Моя рука поднялась с его шеи на лоб. Я резко вдохнула.
— Что такое? — Мона опустилась рядом со мной.
— Он пылает. Лихорадка, — я занесла руку над его ртом, его дыхание было едва заметным. — О, земля и небо, Кольм…
— От ядовитого плюща? От него бывает лихорадка?
— Я о таком не слышала, но час под дождем и снегом на пользу ему не пошел, — я махнула ей и Арлену. — Соберите сухие ветки и мох. Нужно разжечь костер.
Пока они ползали на четвереньках, собирая все, я выкопала яму, ссыпала туда мох, что они собрали, окружила его прутьями. Я оторвала куски от решетки, устроила их в центре. Мои руки немели от холода, я возилась с кремнем и огнивом, высекая искры на мох. Сначала ничего не случилось, и я переживала, что все слишком промокло. Я снова ударила огнивом, и — земля и небо — мох загорелся. Червячки оранжевого света разошлись в стороны, и я легла на живот рядом с ямкой и дула на мох. Огонь трепетал, танцевал, рос, и вспыхнул первый высокий язык пламени, добрался до хвороста. Золотой свет мерцал на стенах.
Арлен сел на пятки, его плечи опустились от усталости.
— Прекрасное зрелище.
Я продолжила ломать решетку.
— Вытащи котелок из моей сумки, — я сложила сухие куски решетки подальше от входа, мокрыми остатками я загородила проход.
— Что ты делаешь? — спросила Мона, передавая мне почерневший котелок.
— Защитную стену, — сказала я. — Отражает жар, и дерево сохнет, — я наполнила котелок из фляги и поставила его на огонь. В котелок полетела черная кора ивы из моей аптечки. Я оставила воду закипать и подползла к Кольму. Мона присоединилась ко мне, в тревоге заламывая руки.
— Он будет в порядке? Лихорадка… может одолеть.
— Может, но он уже борется, — я прижалась ухом к его груди. Его дыхание клокотало в легких. — Я переживаю за его воздушные пути. У меня нет ничего, чтобы открыть их, кроме перечной мяты.
Она склонилась надо мной с тревогой на лице. Надеясь отвлечь ее занятием, я указала на наши мешки.
— Поищи что-нибудь сухое, чтобы накрыть его. Арлен, натяни чуть дальше веревку из моей сумки. Повесим вещи сушиться и задержим тепло.
Пока они занимались этим, я поставила
чашку мяты на огонь. Вода в котелке забурлила, и я подняла его с огня, налила отвар в чашку Кольма. Я вручила ее Моне.— Пусть он выпьет немного.
Она влила отвар в его приоткрытый рот, придерживая подбородок. Он кашлял, грудь содрогалась, он пытался вдохнуть. Я зажала его нос, жестом попросила ее попробовать еще раз. Она сделала это с напряженным лицом. Он глотал, отплевываясь. Арлен закончил развешивать наши мокрые плащи, опустился на землю и прижался головой к стене.
— Спи, Арлен, — сказала я. — Ты заслужил. Отдыхай, пока можешь.
Уговоры не требовались, он сжался в комок на боку, отвернувшись от нас. Мона продолжала прижимать чашку к губам Кольма, пока он не выпил все. Ее нос все еще был сморщен, она пристально смотрела на брата, и я через миг поняла, что она пытается не плакать.
— Это была не твоя вина, — сказала я, к своему удивлению. — Все это.
Она отвела взгляд, наливая еще отвара в чашку. Я вытащила из сумки влажный платок, намочила под дождем. Я прижала его ко лбу Кольма, его веки затрепетали. Он приоткрыл глаза, щурясь.
— Привет, Кольм, — сказала я. — Как себя чувствуешь?
Он пошевелился.
— Ама, — сказал он хрипло.
Мона перестала возиться с чашкой. Я склонилась к нему.
— Что?
— Ама, — он шарил пальцами по земле. Он нашел ими край моего плаща, сжал в кулак. Он вздохнул.
Я похлопала неловко по его руке.
— Прости, Кольм. Я не твоя мама.
— Нет.
Я повернулась к Моне. Она сидела неподвижно, сжав кружку.
— Ама, — сказала она, глядя, как Кольм засыпает, — его жена.
Я посмотрела на него, его грудь вздымалась и опадала от слабого дыхания. Цепочка на его шее чуть выглядывала из-за воротника.
— Она умерла в тот день? — спросила я.
— Да. Они были женаты меньше года, — она посмотрела на кружку в руках. — Ты сказала, что у меня не было друзей в детстве. Ты ошиблась. Была одна подруга. Ама, дочь одного из моих советников. Она была одной из лучших ныряльщиц в Люмене, могла добраться до самого глубокого дня, куда доплывали редкие, — Мона посмотрела на Кольма. — Она умерла, дав нам сбежать от алькоранцев.
Дождь стучал по заслонке, порой долетая до огня. Мона прислонилась утомленно к стене. Она вытащила из сумки свою чашку и налила себе немного отвара.
— У нее было отличное чувство юмора, — она сжала чашку. — Она дразнила меня, только она относилась ко мне как к подростку, а не королеве. Кольм всегда любил ее, даже когда мы были маленькими, и через какое-то время она решила, что он тоже ей нравится. Они были невероятно счастливы вместе, — она склонила голову к пару, поднимающемуся из кружки, но не пила. — У них была роскошная свадьба — фонари на воде, лодки и цветы, еда… Она была в прекрасном платье. Арлен пел. Кольм плакал.
Она сделала пару глотков, я молчала, боясь сбить ее.
— Не знаю, сколько ты знаешь о дне вторжения Алькоро. Ты тогда была изгнана. Но я всегда думала, слышал ли твой народ звуки вторжения с гор. Видел ли дым и огонь в Лампириней. Мы не были готовы к нападению, мы торговали с монархами Алькоро десятки лет без проблем. Они не были самыми щедрыми союзниками, но они просто были такими людьми. Их сила в их стратегии, хитрости и военном опыте. И, конечно, в их желании увидеть осуществление пророчества. Если бы я подумала об этом, я бы ожидала их нападение. Король Селено, седьмой король Алькоро, получил власть всего несколько лет назад, ему выпало исполнять пророчество. Мы были самой логичной жертвой. Тот день начался как все остальные, их корабли прибыли с южной стороны, с захваченных ими портов в Сиприяне, но их было больше, и они не причалили у Озерота, как должны были. Они направились к нашему замку в Черном панцире, перекрыли отступление по воде, растянувшись меду островами и берегом. Утром люди как раз ныряли в каналах. Мы были рассредоточены. А потом, конечно, началось нападение, огонь и дым. Даже если бы мы были готовы к атаке, наша жалкая армия никогда не выстояла бы против них. Некоторые пытались дать отпор, но это лишь увеличило количество смертей среди нашего народа. Алькоранцы отправили корабли к островам, принялись грабить там дома. Я все еще помню крики, звенящие над водой.