Лаборатория
Шрифт:
Мой папа промолчал.
— Объявляю заседание суда закрытым, — толстяк ударил молоточком по столу, и судейская тройка неторопливо продефилировала к выходу. К отцу подошли двое полицейских, надели на него наручники и куда-то повели. Он шел с низко опущенной головой, с трудом переставляя ноги. Когда полицейские посадили его в странной конструкции кресло, и я увидела его посеревшее очень напряженное лицо, полные ужаса глаза, трясущиеся губы, дрожащие руки, я поняла, что это — его казнь. Я не могла смотреть на происходящее и не могла оторвать взгляда от проклятого прибора. Боже, кто додумался до этой нечеловеческой пытки! Меня разрывало и жгло изнутри от жалости, обиды, любви, страха неминуемой смерти. Мне казалось, что лишают жизни меня, что еще немного и мгновенная вспышка боли разорвет меня на части и все, что составляет меня, мое я, исчезнет.
Наверное, я потеряла сознание. Очнувшись, я обнаружила,
Когда вошедший приблизился ко мне, я, резко перевернувшись на спину, ударила его ногой в пах и пока он, согнувшись, стонал от боли, я вскочила на ноги и, схватив стул, со всей силы опустила его на голову охранника. Несчастный свалился на пол без чувств. Я расстегнула кобуру у него на поясе, вытащила пистолет, сняла его с предохранителя, и, краем глаза увидев фигуру в проеме двери, выстрелила. Второй охранник медленно осел на пол. Я выскочила из камеры и помчалась по коридору, в конце которого меня встречали 3 Ангела. Двое из них получили по пуле, а третьего, лихорадочно вытаскивающего оружие из кобуры, я с разбегу атаковала головой в живот. Противник отлетел, но приземлился неудачно, ударившись обо что-то головой. Он так и остался лежать без движения, а для меня путь был открыт. Коридор переходил в лестницу и я побежала наверх. Лестница закончилась и я оказалась на распутье: справа и слева меня тянулись рукава коридоров. Я вспомнила, что правительственные здания, к коим принадлежала и тюрьма, соединялись коридорами и образовывали правильную окружность, благодаря которой эта архитектурная фантазия получила название Колизей. Я побежала направо и спряталась в одной из дверных ниш.
Ждать пришлось не долго: напротив показался крадущийся полицейский, держащий наготове оружие.
— Дотронешься до Ключа, и тебе конец, — предупредила я служивого, выходя из своего укрытия. Полицейский замер, со страхом глядя на пистолет в моей руке и забыв про свой.
— Бросай сюда пушку (и откуда у меня такой жаргон?).
Полицейский подчинился.
— Открой эту дверь, — потребовала я.
— Нужен пароль, — несколько осмелев, промямлил мой пленник. — Его надо специально запрашивать через Ключ.
— В эту кладовую не нужен пароль, достаточно тебе только приложить к замку ладонь. Пошевеливайся и не смей касаться Ключа.
Помещение открылось и мы попали в комнатушку размером метр на метр. Как только дверь за нами захлопнулась, я изо всех сил ударила своего невольного помощника рукояткой пистолета по голове, и он распластался у моих ног. Прямо надо мной находилась решетка, прикрывающая вентиляционный люк. Я подтащила под люк какую-то тумбу, залезла на нее, сняла решетку, и, подтянувшись на руках, попала в вентиляционную трубу. Мой путь по трубе закончился в обычном офисном кабинете, в котором меня интересовало окно. Через это окно проходила вертикальная лестница, проложенная по всей высоте Колизея, на которую я и выбралась. Спускаться вниз я не стала — двор наверняка закрыт и патрулируется солдатами. Моля Бога, чтобы меня никто не заметил, я полезла наверх и добралась до нужного мне этажа. Разбив окно, я оказалась в ещё одной комнате-складе, где я снова воспользовалась вентиляционной трубой, выходящей в шахту лифта. Другой изнуряющий подъём по лестнице и я стою перед дверью, открывающей выход на крышу. Я знала, что пароль от этой двери меняется раз в год. Более того, я знала сам пароль. На крыше стояли три лётомобиля, один из которых — самого президента нашего государства и был выбран мной, чтобы покинуть негостеприимный правительственный комплекс. Управление лётомобилем не составило особого труда и я, приземлившись на каком-то пустыре, выскочила из машины и побежала в сторону жилого квартала, а оттуда, петляя по многочисленным улочкам между домами, я добралась до Парка, где густая рощица создавала маломальское укрытие для беглецов.
Я легла на мягкую травку, чтобы отдышаться и обмозговать случившееся. Мое сольное выступление в Колизее с элементами стрельбы, драки и угоном лётомобиля несказанно удивило меня. И дело не в том, что я оказалась способной хладнокровно выстрелить в человека и даже не в том, что я непонятно как овладела мудреными приемами борьбы а-ля Сол или управлением лётомобиля, виденного мной доселе только на фотографиях, а в том, что я знала, что мне делать и что ожидает меня через секунду. Как будто со мной это уже было. Как будто я уже была свидетелем смерти отца, как будто я уже убегала из тюрьмы через вентиляционные люки и шахту лифта, как будто я уже пряталась здесь, в Парке.
Опять странное чувство дежавю, опять моя память играет со мной в неизвестную мне игру. Игра, Ви-Игра. Нереальность происходящего
напоминала мне Ви-Игру, где я всегда чувствовала себя как рыба в воде, где я всегда была лидером и победителем.«Когда Персефона оживает, когда Мэй живет?» — не раз допытывался у меня Сол. Я знала, что Нортон имел в виду, задавая этот вопрос. Я жила, когда играла и превращалась в зомби, когда возвращалась в реальный мир, в мир Аида. Темное и душное царство Аида сковывало меня по рукам и ногам, тогда как игра снимала все запреты и ограничения, действующие в жизни, давая свободу, открывая пространства для души и тела. То же пьянящее чувство свободы я испытала после ужасной смерти отца. Может я, как и Сол, сошла с ума и мне кажется, что я — в Ви-Игре, и поэтому я с такой легкостью разбиваю черепа, стреляю в людей и управляю лётными машинами? Нет, это невозможно. Я никогда не забывала, что Ви-Игра — это только игра и она никак не должна влиять на действительность. Тогда как объяснить это невероятное ощущение всемогущества и вседозволенности? Что произошло за последние полгода, изменившие не только мою внешность, но и мою сущность?
Надеюсь, когда-нибудь я получу ответы, касающиеся забытого прошлого, а сейчас надо подумать о настоящем. А настоящее не сулило мне ничего хорошего. Хоть я и избежала смерти, но угроза моей жизни никуда не исчезла. Наверняка мое лицо знает каждый встречный поперечный, и стоит мне высунуть нос наружу, как я тут же буду схвачена. Мне нужна чья-либо помощь, но, увы, за всю свою серую тридцатилетнюю жизнь я не обзавелась ничем, что можно записать себе в актив: ни друзьями, ни карьерой, ни мужем, ни детьми, ни на худой конец постоянным любовником. Как всегда некстати, мне вспомнился разговор с Солом на эту тему. Да, этот мерзопакостный человек умудрился пройтись по всем моим болевым точкам.
— Ты любила когда-нибудь? Я не имею в виду твоих родителей или домашнего зверька. Я говорю про любовь между мужчиной и женщиной.
— Нет.
— Да, Персефоне этого не дано. Могу поклясться, что ты к тому же девственница. Хотя, постой. Неужели ты была настолько глупа, что трахнулась с первым попавшимся придурком, польстившимся на твои прелести? Что ты чувствовала, когда его руки касались твоего тела, а рот слюнявил твое лицо?
— Отвращение, а потом боль и еще большее отвращение. А ты, Сол? Любил ли ты когда-нибудь?
— Я любил тысячи раз, я был на седьмом небе от любви тысячи раз, я разбивался о землю от любви тысячи раз…
В общем, я — одна одинешенька в этом мире и нет никого, кто бы захотел помочь сиротке. Нет, один все же есть. Элиот, врач-коллега из больницы, предупредивший меня, что за моей палатой следят. Если тогда он порывался помочь мне, то почему бы ему не сделать это сейчас, учитывая, что он обязан мне жизнью сына. Свой единственный благородный поступок я совершила в больнице, в вестибюле, где устанавливали очередной монумент Спасителя. Тяжеленную статую со стандартно вытянутой рукой, указывающей направление в светлое будущее, поднимали вверх, чтобы установить ее на постаменте. Место, где проводилась эта непростая операция, было ограждено, но любопытный мальчишка, наплевав на все запреты, стоял прямо под статуей, явно наслаждаясь своей причастностью к делу. Случайно бросив взгляд в его сторону, я вдруг со всей ясностью, как это не раз бывало в Ви-Игре, поняла, что сейчас произойдет. Я что есть мочи бросилась к ребенку, расталкивая людей и крича ему, чтобы он оттуда убирался. Я едва успела схватить его в охапку и отбежать, как трос, державший глыбу, лопнул, и статуя с устрашающим грохотом и треском свалилась на пол в том месте, где секунду назад стоял мальчик. С тех самых пор доктор Элиот считал себя моим самым близким другом, чем сильно мне досаждал.
Благодарение Богу, ночью улицы нашей страны пустуют. Славные труженики либо мирно похрапывают в своих кроватках, либо вовсю развлекаются в виртуальных или реальных заведениях. Я без труда добралась до дома, где проживал Элиот, и позвонила в его дверь. Показалась заспанная физиономия моего друга, на которой сначала отразилось изумление, а потом испуг и настороженность.
— Мэй? — спросил Элиот, как будто увидел привидение.
— Нет, привидение. Может, пустишь меня к себе.
Заметно колеблясь, он распахнул дверь и отступил в сторону, давая мне пройти.
— Мне нужна твоя помощь, — заявила я, удобно расположившись в кресле. Все-таки, хорошо вновь оказаться в домашней обстановке.
— Тебя выпустили из тюрьмы? — неуверенно спросила моя единственная надежда, продолжая недоверчиво смотреть на меня. Похоже, ему было сложно свыкнуться с мыслью, что в нашем Датском королевстве не все тихо да гладко.
— Я сбежала оттуда. Можешь посмотреть новости: наверняка моя физиономия уже появилась в рубрике: «помогите поймать шпионку».