Короли рая
Шрифт:
– Был также незрячий Провидец, Куяг Надменный. Тот, кто предрекал судьбу жестоким. Ибо он никогда не ошибался, и он предсказал конец правления Горы – конец всего сущего, – когда великая скала сгорит, а вместе с ней и Носс в цепях из пламени, а страна пепла, Аском, покроется тьмой, – конец мира. И все же он предрек, что наши мерзлые земли согреются, и сказал, что наши дети переродятся в раю, где храбрые живут вечно, в чертогах богов. – Тут он приложил к груди руку и выкрикнул: «Я узрел приметы!», и слушатели от неожиданности отшатнулись.
– Есть один человек, земляки: сын Вишан, дитя Носса. Он – вестник, носящий имя Букаяг, и теперь ходит по Аскому с лицом, покрытым
Эгиль вытащил клинок из голубой стали, от рукояти до кончика покрытый дюжиной рун силы.
– Этот меч сделан его рукой! – Слушатели, особенно мужчины, выпучили глаза. – Изделие ли это мужчины, который боится богов? Нет! И почему? Потому что он видит конец.
Он швырнул бесценный артефакт на стол вождя, словно простую безделушку.
– Он знает, что храбрость – единственный щит, оставшийся у человека, ибо он – возродившийся Надменный Провидец.
Затем он подождал, высматривая, кто встретится с ним взглядом, как уже делал дюжину раз в дюжине залов.
– Теперь я предупреждаю вас, мужи Норофа: следите за вашими поступками. И я обращаюсь к вам, сестры и матери. Вы можете увидеть, как ваши дочери рожают детей в раю – свободные от гнева Носса, на берегах, согретых живым огнем, в компании своих предков. Эпоха изобилия… Эпоха воссоединения… Все, больше ни слова.
Скальд оставил рунный меч на столе и покинул зал, слыша, как горожане кричат ему вслед. В другой вечер он, может, и остался бы для пущей убедительности, но его ждал Рока.
Опираясь на трость, Эгиль пересек грязь и траву, что вели к обратной стороне зала. Сула, боевой конь, тоже ждал, оставленный без привязи и без охраны, ибо ни в том ни в другом не нуждался. Глаза зверя смотрели без страха и с узнаванием; Эгиль коснулся его носа, и нахлынуло чувство безопасности. Он взобрался неуклюже, сдвигая седло – возня, способная доставить неудобство любой лошади, но никак не повлиявшая на Сулу, который замер совершенно спокойно и с легкостью напрягал мышцы, приноравливаясь к неловкому седоку.
– Пошел, – без нужды сказал бард и похлопал коня по боку, и тот в полупрыжке рванул вперед, стремясь мчаться и храбро встретить ночной мрак впереди, как всегда.
Ибо Эгиль узнал, что Сула был воином, как и всякий мужчина, – бесстрастный взгляд его глаз был пугающим, звериным отражением взгляда хозяина. Эгиль поежился, хотя ночь позднего лета была теплой, и вскоре оставил городишко позади.
Из темноты за ним наблюдали глаза, он это знал, хотя не мог их видеть; лунный серп меж тем померк, и в мир прокрался утренний свет. Вокруг лагеря Роки будут разведчики, но они узнают Сулу. По крайней мере, Эгиль надеялся. Но все-таки низко пригибался в седле, крепко сжимая поводья кулаками.
Теперь они недалеко от Алвереля, и через полдня ходьбы окажутся у самого круга закона. Эгиль понятия не имел, что произойдет, когда они туда прибудут, но явно ничего хорошего, и не было никаких сомнений, что ему предстоит это узнать.
Полудюжине «вассалов» Роки было велено найти и завербовать единомышленников. Ими станут мужчины без вождей, изгои да преступники, обезображенные, опозоренные – мужчины без женщин, детей или собственности. Накануне они должны были встретиться здесь, где Рока хранил много хлеба, мяса, воды и свежего пшеничного пива (все это украденное). Этим утром он завоюет их сердца и умы и объяснит им, зачем они пришли.
В поле зрения появился слабый костер, и Сула направился к
нему. Эгиль увидел блеск железа в кольце сидящих вплотную людей, и его сердце учащенно забилось, хоть он и не был уверен почему.– Ах, бард приехал. С возвращением, Эгиль. – Голос его хозяина одновременно пугал и успокаивал; Эгиль убрал ногу со спины коня, и сильные руки опустили его на землю. – Как приняли твою весть в Норофе?
– Отлично, господин, хотя мне пришлось уехать в спешке.
Рока пожал плечами.
– Я ждал. Теперь, когда ты здесь, я начну. Садись.
Он сделал, как приказано, и люди сдвинулись, освобождая Эгилю место, ибо, невзирая на его увечья и отсутствие меча, с уважением Роки пришло уважение других. Присутствующих было не меньше нескольких десятков.
– Люди пепла.
Собравшиеся держали свои винные мехи, но всякая болтовня прекратилась.
– Каждый из вас находится здесь, потому что вы доверяете мужчине, который привел вас, и я тоже. – Он помолчал. – Давайте говорить прямо.
Хотя я не знаю вас, я знаю ваши истории. Ни одна женщина не захочет выбрать вас такими, какие вы есть, и поэтому у вас нет детей; вы не служите никакому вождю, по этой причине у вас нет людей. Если вы сражались или убивали, то делали это ради самих себя: не ради чести или славы, а ради выживания. Некоторые из вас – одиночные сыновья. Некоторые из вас обезображены – тронуты Носсом еще во чреве. У вас может не быть ни отца, ни даже матери. Некоторые из вас, как Тахар, – ладонь Роки легла вассалу на плечо, – могли когда-либо иметь что-то или все из этих вещей, теперь отнятых у вас законом. Возможно, справедливо. Но вероятнее, нет. – Он снова умолк. – Большинство из вас никогда не знали женского прикосновения. Единственное тепло, что вы находите, – у одинокого костра, на улице или на донышке фляги. Никто из вас не увидит рая. Когда вы умрете, повелитель мертвых заберет вас к себе в гору, и вы сгорите и переродитесь.
Некоторые глаза смотрели вызывающе, но большинство были опущены вниз от стыда.
– Я знаю вас, потому что я – это вы. – Рока подставил свое лишенное пепла лицо свету костра, обнажив огромное родимое пятно, уродливо бугристые черты и свирепые яркие глаза. Некоторые мужчины ахнули, но никто не отшатнулся. – Но, в отличие от вас, я отпрыск Вишан.
Брови приподнялись, рты распахнулись, и мужчины переглянулись друг с другом. Рока отстранился.
– Мое имя Букаяг.
Эгилю стало интересно, многие ли здесь слышали это имя – слышали сказание о «Последнем Шамане Рун». Передалось ли оно от залов к деревням, из города в город через других скальдов?
– Когда-то у меня были отец и мать, и брат, Рока. Он был всем, чем не являюсь я. Он был здоровым, непомеченным и желанным. Вопреки моему проклятию он любил меня и называл меня братом. И так же, как я, он обладал зрением провидца. Он прочил великое будущее для нашего народа. Он хотел привести нас в мир, где законы не превращали бы нас в животных и рабов, где мужчины могли бы прославиться, защищая Аском, а не воюя против соседей или чужаков, не сделавших им ничего плохого. Он прочил возврат к старым временам, когда великие герои сражались со злом, таившимся в ночи.
Рока неуклонно повышал голос, переполненный эмоциями, но снова сделал паузу. Он присел на корточки и мрачно уставился в огонь.
– Жрицы убили моего брата. Моего отца. И… когда она лежала больной и беспомощной, они убили мою святую мать. Я оплакивал их утрату, но еще больше – утрату для всех аскоми. Ибо мой брат, – он подавил рыдание, которое, как знал Эгиль, было притворным, но все равно казалось настоящим, – был возрожденным пророчеством. – Он встал, и мужчины подались вперед на скамейках.