Каллиграфия
Шрифт:
Пошарив в карманах брюк, он с удовлетворением обнаружил заветную склянку с вином, ценность которого теперь беспредельно возросла, взлетела, можно сказать, до заоблачных высот, поскольку эти гранатовые капельки были единственным шансом попасть в сад к японке и заручиться ее помощью.
«Надо лишь вытряхнуть их в какую-нибудь лужу - и дело в шляпе», - рассудил Кристиан. Но вот досада: никаких луж поблизости. Еще бы, в такое-то пекло! Под знойным, уже почти летним солнцем испарялось всё, что только могло испаряться. На лбу у человека-в-черном выступил пот, а затылок нагрелся так, словно к нему поднесли
«Аризу Кей ничего не говорила о прямом контакте кожи с вином, но что если попробовать?» - И Кристиан, аккуратно, чтобы не выронить, откупорил флакон, таящий неизменный аромат сладковато-терпкого кагора и гвоздики.
***
– Ну, догадался - так догадался!
– ругала его хранительница, по которой точно проехался паровой каток: растрепанные волосы, перекрученное набок кимоно, грязные сандалии. Непривычный в своей серости, сад чахнул, а деревья, будь они одушевленными, непременно бы кряхтели, чихали да сетовали на жалкую участь.
– Ты бы еще опрокинул склянку себе в рот! С концентрированным волшебным вином шутки плохи! Никогда не знаешь, какой эффект оно окажет.
– Одним ожогом больше, одним меньше, - философски отозвался Кимура, разглядывая распухший палец.
– А с тобой что стряслось? Неурожай, да?
Хранительница пожала плечами:
– Удобрения здесь ни при чем, разве я чуть переборщила с фосфором... Дети заняли обе пагоды, поэтому мне пришлось пойти на крайние меры, - вздохнула она, указав на разбитую под сморщенной вишней палатку. Кристиана поразило не столько запустение, сколько сам факт того, что хранительница вздыхает. Волей-неволей засомневаешься в ее могуществе.
– Зря я, видно, нагрянул, - сказал он, поправляя на японке вышитый алым пояс.
– Тут у тебя настоящий хаос, торжество энтропии, если так выразиться. Тебе сейчас не до чужих проблем...
– Это почему же? Выкладывай!
– оживилась та.
– А ожоги твои я залечу. Глянь, сколько снадобий припасено! На черный день заготовила.
Позвав его за собой, к палатке, Аризу Кей не без гордости представила ему обширную коллекцию всевозможных бутылочек и совсем уж крохотных пузырьков, усадила на верхнюю ступеньку заросшей мхом лестницы и принялась его врачевать.
– А как насчет сердечных ран?
– полюбопытствовал Кимура.
– О, соболезную, мой друг. Не мастер я по части сердечных недугов. Но позволь поинтересоваться, кто она? Имею ли я честь ее знать?
– Вы встречались во времена изобилия под сенью этих сакур, - ответил он, и губы его тронула тень улыбки.
– Так-та-ак, - протянула хранительница.
– Значит, тебя покорила твоя светящаяся подопечная?
– Абсолютно верно.
– И что же ты намерен предпринять?
– Как что?! Перво-наперво выудить ее оттуда, куда ее занесло. Она ведь сбежала от меня! Точно в воду канула. Без твоего содействия наверняка не обошлось, - с укоризной заметил Кристиан и, предвидя, что она начнет отпираться, добавил: - Тот новый телепортатор ведь твоих рук дело?
–
Такое ощущение, что, если б не было у нее телепортатора, она бы от тебя не удрала!– обиженно проговорила Аризу Кей.
– Уж, верно, ожог ты заработал не на солнцепеке!
– Ох!
– только и сказал тот.
– Девушки не убегают просто так, - развивала свою мысль японка.
– У них всегда имеется какой-нибудь, пусть захудалый, но мотив. Чем ты ей не угодил?
Скрюченная сакура застонала под ветром, бесцеремонно стряхнув на головы собеседников черные, точно опаленные, цветки.
– По-моему, все дело в личном пространстве, - задумчиво изрек Кимура.
– И, сдается мне, я проявил излишнюю настойчивость, пытаясь снять ее с дерева.
– Она слишком свободолюбива, - подвела итог хранительница.
– Вот именно, чересчур.
Оба они вздохнули.
Палатка из розового атласа выгодно выделяла их на фоне поблекшего, омертвелого сада, и вскоре, невзирая на запрет, дети-беженцы - смуглые и светленькие, высокие и низкие - обступили их со всех сторон, лупя глаза на человека-в-черном.
«Их теперь не прогнать, - шепнула ему Аризу Кей.
– Больно уж ты занимательная личность».
– Пускай себе смотрят! Побег Джулии окончательно меня доконал, - устало произнес тот.
– Но ты ведь любишь ее?
– Да если б она была при смерти и требовалась бы пересадка сердца, я б, не задумываясь, отдал свое.
***
– В гробу я видала этих клеветников!
– запальчиво говорила Мирей, сминая студенческую газету.
– Надо же, чего понаписали! Многострадальная Аннет повествует о плене, справедливая Аннет дает показания, принципиальная Аннет ратует за поддержание престижа Академии! Она, представьте себе, не хочет ударить в грязь лицом! Да попадись она мне, я уж ее в грязи вываляю! Основательно вываляю! Будет знать, как бесславить наших друзей!
Далее филиппика ее переходила в цепь неразборчивых французских выражений с примесью едкостей на итальянском, где эвфемизмами даже и не пахло. За крепкими обличительными высказываниями следовал шквал отборных ругательств, к счастью для Розы, тоже на французском, поскольку всё негодование подруги целиком обрушивалось
на ее солнечную головку. В этот послеполуденный час Мирей посчастливилось застать Розу в гостиной за вышиванием, пустым, по ее разумению, занятием.
– Бросай, - сказала она, - свое шитье и посмотри, до чего мы докатились! Синьор Кимура у нас теперь лицедей и заговорщик, Жюли и Джейн - в категории «неприкасаемых», а Франческо - передаю дословно - «легкомысленный и слабовольный чудак». Ну, каково?!
– Для Росси наказание смягчат, - кротко заключила та.
– Нет, ну ты подумай!
– кипела Мирей.
– Безобразники! Каких людей опорочили!
– Да, непростительная халатность, - подтвердила Роза, - пускать такое в печать.