Каллиграфия
Шрифт:
– Да? И что же?
– ободрился «целитель».
– Сквозняк. Вон, посмотрите!
– указала она на дверь.
– Я точно помню, что, когда вошла, щели не оставляла.
«Здесь кто-то был, кто-то нас видел, - пронеслось у Кристиана в уме.
– Только б этот кто-то всё правильно истолковал...»
Справившись с приступом отчаянья, помощница Актеона прибегла к самому простому, что может изобрести обиженная женщина, - к мести. Средств для этого у нее было предостаточно, рвения тоже, ведь обиду-то она затаила смертельную. Поэтому ее
– Стоило бы ее проведать, больно уж она была бледна, - шепнула Джейн на ушко Джулии.
– Анджелос говорит, что людей в таком состоянии оставлять негоже.
Услыхав последнюю фразу, Франческо быстренько доел свою порцию, с набитым ртом сказал «Ха!» и отправился вслед за поваром.
Кристиан глубокомысленно молчал, сложив на груди руки и гипнотизируя висящий перед ним натюрморт; Актеон ругался по телефону с поставщиками. Девушки переглянулись и пожали плечами: действительно, если Люси нездоровится, почему бы за ней не поухаживать?
Люси же, будучи в прекрасной форме, никак визита не ожидала, а потому направилась прямиком в их номер, вооружившись связкой отмычек и «набором юного отравителя», куда входили склянки с цианистым калием, героин, пузырек с раствором мышьяка, а также несколько пресловутых игл-убийц.
«Обойдемся покуда без смертей, - решила мстительница.
– Посмотреть бы, как перекосится у Спиру физиономия, когда он обнаружит здесь улики... неопровержимые доказательства вины Джулии Венто!»
«Главное не ошибиться, - бормотала она, колдуя с замком.
– Ведь живут они вдвоем, спят на двух кроватях. Которая из них - ее?»
«Ненависть глуха, любовь слепа, - рассуждала Люси.
– Выходит, если ты одержим и тем, и другим, ты, почитай что, калека. И ни очки, ни слуховые аппараты тебя не спасут. Хотела бы я, чтоб у меня было каменное сердце».
... Внутри она сразу освоилась и первым делом обратила внимание на тумбочку у стены.
Там, среди предметов туалета, на салфетке лежала ветвь сакуры, живая, цветущая, словно только что сорванная с дерева.
– Ума не приложу, - пробормотала Люси.
– Для чего здесь проводки и как они крепятся??
Заслышав шаги, она поспешно спрятала ветку за пазуху и повернулась к двери, готовая при необходимости напасть на того, кто войдет. С собой у нее всегда имелся кинжал, а сноровка подводила ее редко.
– Вы?
– удивилась Джулия, замерев на пороге.
– Мы с Джейн думали, вам плохо.
– О, нет, то была ложная тревога, - Люси выдавила улыбку и попятилась к окну.
– А что вы здесь делаете? Что за пакет у вас? Это для меня? Или, может, для Джейн? Если для Джейн, то она будет нескоро: в последнюю минуту ей позвонил Анджелос...
Помощница грека чувствовала себя ужасно глупо,
у нее задергался глаз, а руки так и чесались, чтобы схватить кинжал и разом покончить с этой болтовней. Но что-то мешало, что-то, чего она сперва не заметила: легкое дрожание света у Джулии в волосах, которое можно было запросто спутать с солнечными бликами, если бы не одна деталь. Солнце давно перекочевало на западную часть неба, тогда как окно в комнате выходило на восток. Из ламп же горел только тусклый торшер.По-настоящему Люси испугалась, когда дрожание усилилось и девушка стала напоминать огромный бенгальский огонь.
– Т-ты чего?!
– не своим голосом проговорила воровка. Ее зубы выбивали дробь.
– Т-ты это брось!
– Она отступала, пока не натолкнулась спиной на шкафную стенку, и, едва не теряя сознание, сползла на пол.
– Что? Что такое?
– взволновалась Венто.
– Опять, да?! Проклятое свечение! Ах, когда же оно прекратится?!
– Досадуя на судьбу, «бенгальский огонь» выбежал на площадку, нимало не озаботившись тем, чтобы закрыть за собой дверь.
«Обошлось», - с облегчением подумала Люси, закатив глаза к потолку. Ей так и не удалось подложить Джулии яды. С трудом поднявшись на ноги, она вперевалку добралась до своей опочивальни, безрезультатно задаваясь вопросом, что же привело ее в комнату для гостей.
[39] Есть люди, у которых тысяча вещей... всё хорошее и плохое, что бывает в мире (ит.)
[40] Я люблю лишь тебя (ит.)
Глава 18. Пожар
Донеро гулял по весеннему парку Академии, привычно обернув вокруг шеи клетчатый шарф и пыхтя трубкой. Несколько четверокурсников наблюдали за ним в окно биологической кафедры, шушукаясь о нем, о его ученице, а еще о том, что его будка чересчур неказиста и сам он старомоден. Географ же, задрав голову, на ходу любовался шоколадными почками с зелеными хохолками, темно-коричневыми почками, плачущими бриллиантовой смолой, белыми пушистыми котиками на темных, точно вычерченных тушью ветвях, и не было ему дела до пересудов да праздных разговоров, не чуждых и маститым академикам. Да что там, иной раз погрешал даже Деви!
Но не таков был Донеро: ему претила болтовня, а желторотым сплетникам он мог и вовсе уши надрать.
Но сегодня на него напала лень. «Никакой воспитательной работы - сказал он себе.
– Занятия отменяются, - заявил он директору.
– Меня замучает совесть, если я пропущу торжество Весны».
«Торжество?
– оживился Деви.
– Когда? Где?»
«В парке, от рассвета до заката. Я просто обязан на нем присутствовать».
«А, была не была! Я с вами!» - сказал директор, хватая свою шляпу и выволакивая оторопевшего географа из кабинета.
Прогулка в компании главного из главных в планы Донеро никак не входила, поэтому он решил потеряться, избрав для такого предприятия самый запущенный уголок парка. Сатурнион Деви был на редкость липуч и упорно не желал отставать, семеня за географом, словно преданная собачонка. Но вот, наконец... Слава нерадивым садовникам! Слава безответственным вертоградарям! Донеро ускорил шаг, нырнул в заросли и потом, давясь от смеха, четверть часа кричал «ау!», заставляя эхо лететь в сторону, противоположную той, где он прятался. Однажды заключив сделку с эхом, он был горазд на акустические ухищрения.