Изоляция
Шрифт:
— Олька, блин, — возмущенно прошипел смотритель. — Вы чего там творите? Делать больше нечего, что ли? Нашли время.
— Руслан, — она оттолкнула меня с пути, рывком приблизилась к двери. — Ты сможешь нас вытащить?
— Да вы офонарели вообще, — он с опаской посмотрел сначала в один конец коридора, затем в другой. — Какого гоблина вы начали там с капитаном мазами равняться? Ништяковей места не было?
— «Мы», да, — раздосадованно кивнула Ольга. — Это Коробову, которого ты поспешил осведомить, захотелось в штурмовика поиграть. Допрос затеял, потом добровольцев нанимал. — Она облизнула прокушенную губу, положила обе руки на дверь, наклонилась к «кормушке»: — Ну так что, братец? Вытащить сможешь?
— Вытащить. Каталов сейчас бойцов
— Не сдадут, — заверила Ольга. — Не совсем идиоты же.
— Да ладно. Они чо, именем Ленина поклялись, может? Пальцы отрезать будут — всех засветят.
Чирик помялся с ноги на ногу, почесал затылок.
— За тебя, если что, попробую потереть, а остальные, — он кинул в меня все тем же презренным взглядом, — нехай сами думают. Гопота, блин, попались, что сурки.
— Да не надо за меня тереть, — качнула она подбородком. — Дверь открыть можешь?
Чирик снова метнул шальной взгляд в оба конца коридора, затем раз пять в приступе слепого бешенства ударил себя двумя пальцами (как крестящийся католик) в висок.
— Ты смыслишь вообще, о чем гудишь, сестренка?! — С вытаращенными глазами он напоминал мне Рябу, когда тот нервничал. Причем у этого так же само: один становился размером больше и более выпучивался. — Два десятка х*ёв на вахте! И одно окно отсюда. Тут загребут если — черепа вскроют. И тогда уже никто не отмажет…
— Дверь открыть сможешь? — не церемонясь, вмешался в семейные разборки я. — Остальное — не твоя забота…
Трофимова с Бакуном привели минут через десять. Бросили, как два мешка, прямо у входа. Ногами перевернули, чтоб лежали лицом вверх, здоровяк-конвоир сплюнул лейтенанту на грудь, оглядел нас с Олей презрительным оком.
— Шо, жаришь ее тут? — Блеснув крупными желтыми зубами, он задержал взгляд на выглядевшей действительно будто ее только что отымели Ольге, почесал мотню. — Поделишься, если шо, а? — Хохотнул, лязгая дверью, и добавил, уже будучи с той стороны: — Да куда денешься, поделишься.
Мы помогли парням подняться и сесть. Да уж, отметелили их что надо. Бакун выглядел как с креста снятый, кровью харкал, потроха, верняк, не на месте. Лейтенант выглядел поцелее. Ему, естественно, тоже досталось, но, видать, больше кололи Бакуна. У зэков на это чутье развито — они лучше всякого мента определяют слабое звено и бьют именно по нему, чтоб разорвать цепь. Тут дело даже не в том, что Бакун имел низшее звание, он выглядел как обычный доморощенный парниша. Нет, не шалопут, не вконтактный задрот, по телосложению не слизень — крепкий, кряжистый, но… В лице есть что-то доброе. Такой поднимет котенка и найдет для него место за пазухой, в то время как Трофимов пройдет мимо, а кто-нибудь вроде меня — поднимет с ноги на воздух. И именно по этому критерию его определили в идеальные «языки». Небось рассказал что-то? А ведь хорошо, что Короб своих подчиненных на дистанции держал. Вот и пригодилось. Наверное, сам рад, что в курс их не ввел. Все ж теперь спокойнее дышится.
Когда сержант, наконец, отрубился, оттащенный нами в дальний конец камеры, мы с лейтенантом присели у той же стены, закурили — на диво, каталовские не отобрали у него сигареты. Ольга стояла чуть поодаль, опершись спиной на стену и скрестив руки на груди.
— Как он там? — спрашиваю. — Не зазвенел?
— Не-ет, — качнул головой Трофимов. — Антоха, даже если б знал чего — хрен бы выложил. У него с этим тварьем личное. Он скорее подохнет, чем им прислужится.
«Ну это дело такое, — думаю. — Подохнет-то, может, и подохнет. А сунут ржавый гвоздь в головку, расскажет, где у мамки родинка. Сейчас ведь только антракт, отпускать-то они нас хренушки собираются. Еще раз на допрос потянут под утро, как раз когда организм пребывает на пике расслабленности. По себе зэчье знает, многие годами проходили через это. А коль вояки еще не заговорят, то
на измор возьмут. Неслучайно Ольгу здесь оставили — с целью предел ее психологической устойчивости приблизить и нервные струны подрезать. Когда три дня парашу не вынесут, она сама к ним попросится. А мы тут, наверное, к тому времени уже глотки друг другу перегрызем».Ну это при худшем раскладе. У нас ведь имелся козырь в рукаве, который если не ссыканет в кеды и сдвинет засов, то кто знает?..
— Уйти он сможет?
— В каком смысле «уйти»? — повернул ко мне голову Трофимов.
— В прямом. Если бежать придется. Короба где держат?
— На нарика этого рассчитываешь? — поняв о чем речь, грустно улыбнулся лейтенант. — Не в обиду, сестренка, — поглядел на оставшуюся неподвижно стоять Ольгу. — Забудь, Салман. Даже если он и откроет, то бежать отсюда нереально. Узкие коридоры, решетки на замках, лязгают что проклятые, по тихой не откроешь. Акустика тут будь здоров. Если ты в курсе, мы в позапрошлом году их пробовали взять, обурели они тогда до предела. Мы сюда пару «бэшек» подтянули, пулеметчиков взяли. Думали, хули тут у них: «макаровы» да эскаэсы, броников один на десять рыл. Думаешь, взяли? В этих коридорах три отряда по восемь человек полегло. И если б только наемники. Кадровые офицеры, командиры отделений, опытные, обученные. Их почти голыми руками тут уделали, заточками порезали.
— Послушай, как тебя зовут? — чувствуя, что еще немного, и его слова убьют во мне всякий оптимизм, спрашиваю я.
— Серегой зовут.
— Послушай вот, Серега. Я когда говорил «уйти», уже об этом всем подумал. Отряды-то отряды. Дело в другом. У вас там, в «догах», в основном…
— Мы не «доги», — покосился на меня Трофимов, кровь у него на лбу засохла и стала напоминать потрескавшуюся штукатурку. — Я в разведполку спецназа замкомандира роты был. И ни о каких «догах» никогда не слышал.
— Да не о том я. У вас там, в «д…», — чуть не сорвалось вновь. — В основном — кто? «Вованы», пехтура, сверчки из нацгвардии, рядовой состав? Это если не считать наемный сброд. А тебя же Короб, говоришь, готовил? Так к чему готовил, Серега? Из блиндажа гранатами кидаться? Или, может, с плена уходить и комбата, если что, вытащить? Знаешь, что эти уроды с пленными делают? Слыхивал, чтоб отпускали кого-нибудь? Ваши на фонарях вешают, а эти — гирлянды из черепов вдоль казематных стен растягивают. Думаешь, тебя отпустят? Даже если кто из ваших, с «конфетки», замечется, Каталов им сразу выложит, за что вас взял. Я-то такое дело, меня даже, как видишь, на допрос не берут, а вот с вами что будет… Подумай, Серега, подумай. Отпускать нас не будут. Надо пробовать свалить.
— Знать бы хоть цену всей этой мутки, — с оттенком сожаления в голосе сказал лейтенант. — Может, прояснишь что? — поднял он глаза на девушку.
Я также посмотрел на Ольгу. Задержал на ней взгляд дольше, чем это было необходимо, чтоб понять, что она не ответит. Проигнорировала, всем своим видом показала, как достали ее подобного рода вопросы.
— Не скажет, — констатировал, махнув рукой, Сергей. — Уж если нам Короб не рассказал, значит, что-то действительно охренеть какое секретное.
— Намекни хоть, оно того стоит? — не переставая пялиться на нее, спросил я.
— Для него — да, — всматриваясь в определенную точку перед собой, ответила она. — Для тебя — не знаю. Но ты ведь не ради того же, что и они, согласился, ага? — Поймала меня хитрым и одновременно каким-то демонически-обольщающим взглядом. — Так что, если я правильно все поняла, то для тебя тоже. Имеет смысл.
— Что ж ты такого умеешь-то, а? — Лейтенант поднялся на ноги, подошел к Ольге. — Может, ты ведьма какая-то? Порчу на все это шобло навести можешь? Или гипнозом владеешь? Прикажешь им со стен прыгнуть? Чего ради с тобой возиться, как с цацкой? Это же из-за тебя нас сюда заперли! — Опа. А это уже звучало не совсем дружелюбно. Похоже, лейтенант нашел-таки виновного. — Если б психи свои не показывала, в лапы бы к этим гориллам не попала!