Избранное
Шрифт:
— Ты спишь? — тихо обратилась она назад, в лунный свет.
Но не получила ответа. Она прислушалась и, сверкнув всеми своими белыми зубками, улыбнулась полной луне, которая неподвижно стояла над самой ее головой; потом встряхнулась, потянулась, ленивым движением расцепила на затылке облитые светом крепкие ладони.
— Ты спишь? — повторила она. И опять не услышала ответа. — И ничего ты не спишь, — продолжала она негромко, — потому что, если б спал, так храпел бы, а ты не храпишь. Ну, а раз уж не спишь, почему не отвечаешь мне, Дылдушка?
Иштван Ковач лежал
— Я не сплю, — сказал он.
Девушка пожала плечами.
— Это я и так знаю, Дылдушка, — пропела она. — Но что же ты там делаешь?
— Да ничего, — ответил Ковач-младший, а сердце его набухало, полнясь счастьем: казалось, еще немного, и оно разорвет огромную, словно бочка, грудную клетку.
— Ну, а ничего, так давай поиграем! — предложила Юли.
— Давай! — согласился исполин.
Девушка повернулась, на цыпочках подбежала к штабелю досок и неслышно, как кошка, мигом вскарабкалась наверх. Потревоженный лунный свет, некоторое время волнуясь, струился вокруг нее, но вскоре успокоился, вновь улегся возле крошечных ушных раковин, на крепкой шее и гладких сияющих бедрах, с которых ветер сдул, завернув, легкую юбчонку.
— Я люблю тебя, Дылдушка, — сказала Юли, присела на корточки и кончиком указательного пальца нарисовала на красной клетчатой рубахе Ковача-младшего, над самым сердцем, невидимый кружок. — А ты?
На глаза Ковача-младшего навернулись слезы.
— Когда ты в первый раз сказал, что любишь меня? — спросила Юли и нарисовала в центре кружка большой вопросительный знак. — Уж месяц тому?..
— Угу.
Юли нарисовала возле вопросительного знака единицу.
— А почему раньше не говорил?
— Так…
— Не смел сказать?
Ковач-младший кивнул — ну да, не смел, мол. Под единицей Юли нарисовала: 59.
— Сколько дней прошло, как мы познакомились?
— Пятьдесят девять, — отвечал Ковач-младший.
— А сколько дней ты любишь меня?
— Пятьдесят девять.
Юли ладонью закрыла ему рот.
— Неправда, — возразила она быстро. — Не пятьдесят девять. Всегда любил. Всегда. А что я сказала, когда ты спросил, люблю ль я тебя?
— Сказала, чтоб я шел к своей австрийской бабушке, — блаженно выговорил исполин.
— Ой, какая же я бесстыдница! — воскликнула Юли. — И все неправда, я люблю тебя тоже… А еще что я сказала?
— Сказала, если люблю тебя, так чтобы купил тебе туфли.
— Между прочим, это и теперь бы еще не поздно, — объявила Юли и внимательно поглядела на свои маленькие мускулистые ноги, прятавшие стыдливые пальчики в залитых луною опилках.
В этот самый миг летучее летнее облако набежало, гонимое ветром, закрыло небо над их головами, и сразу все померкло, лесосклад погрузился во тьму. Эфемерное желтое растение, рожденное лунным светом, моментально почернело и осыпалось с забора и с конторской стены перед ними; впрочем, оно еще сохранило жизнь в нижнем конце склада и, словно надумало спастись бегством,
подавшись в Буду, широкой полосой перекинулось вдруг через Дунай, и река, довольная, закачала его на мелкой волне, то подбрасывая легонько, то вновь роняя.— Ой, как стало темно! — воскликнула Юли.
Но тут же один ее пальчик вновь заблестел под луной: сквозь просвет в облаке прорвался широкий сноп лучей и залил светом две крохи-фигурки на высоком штабеле досок.
— Ну-с, что я сказала, когда на третий день сбежала от тебя? — спросила Юли.
— Ничего, — угрюмо отозвался Ковач-младший.
— А что сказала через два дня, когда вернулась?
— Ты сердилась, бранилась.
— И что говорила?
— Много всего говорила.
Юли осторожно приставила кулачок к несуразно маленькому носу Ковача-младшего.
— Повтори слово в слово все, что я тогда сказала! — прикрикнула она, недовольная. — Ну, какая была моя первая фраза? Не то раздавлю твой нос-недорос!
Ковач-младший прикрыл ее кулачок своей ручищей.
— Если ты будешь мне нос щекотать, я говорить не смогу… Убери руку. Ты сказала… — Голос исполина зазвучал вдруг глухо: — «Слышите, вы! Не воображайте, будто я пожалела о том, что ушла. Я потому вернулась, что мне спать негде. И нечего дыбиться. Все, я ухожу!»
— А потом?
— Потом ты принялась есть.
— Ну, что я еще-то сказала?
— Ты очень много ела, — проговорил Ковач-младший задумчиво.
Девушка опять приставила кулак к его носу.
— Раздавлю! — пригрозила она. — Что я сказала?
— Ты сказала, — заговорил Ковач-младший, — ты, пока ела, говорила вот что: хам-хам… хо… ццц… ччч… угу… уф, ну так!.. А потом: «Больше ничего нет?»
— Вот сейчас раздавлю! — пообещала Юли.
Исполин замолчал, его огромное, ясное, светящееся под луною лицо исказилось мукой.
— Дальше, дальше! — торопила Юли.
— «А вы, когда и в другой раз приведете сюда женщину, — продолжал Ковач-младший, опустив голову на ладонь, и на лбу у него выступили капельки пота, — когда в следующий раз приведете сюда женщину, то сперва приглядитесь получше, прежде чем разделить с ней последний котелок супа, поняли, горе луковое? Ну, я пошла!»
— Ой, надо же, да неужто так и сказала? — спросила Юли. — Слово в слово? А ведь не ушла, верно? И не собиралась даже… у меня в мыслях того не было, чтобы уйти…
— Правда? — недоверчиво спросил Ковач-младший и вдруг стремительно сел, толстая балка под ним резко скрипнула. Его широкая физиономия — колышась между горем и блаженством — выражала полную растерянность. — Ты вправду не собиралась уйти? Но отчего ж тогда сбежала?
— Тс-сс, горе ты мое луковое, — шепнула Юли и ладошкой прикрыла ему рот. — Об этом молчок. Я потому сбежала…
Она примолкла, в сердце на миг опять взметнулись прежние страхи. Неправдоподобно гладкое лицо исполина, с этим его выжидательно приоткрытым ртом и наивными изумленными глазами, склонилось над ней совсем близко, его теплое дыхание обдавало ей глаза. Внезапно Юли размахнулась и изо всей силы ударила его по щеке.