Ищи ветер
Шрифт:
— Ну, все не совсем так…
— А как тогда?
— Тебя послушать, так во мне сидят два человека, вроде Джекила и Хайда… А я тебе говорю, тут совсем другое, это вариации, биоритмы — называй как хочешь. То так, то этак. И потом, вовсе я не съезжаю с катушек, понимаешь, я соображаю, только вижу все немного иначе.
Он уставился в пустоту, будто сомневался, дойдет ли до меня смысл сказанного.
— Вряд ли ты поймешь, Джек. Уж слишком ты… слишком ровный,чтобы такое понять. Ну, скажем, попробуй вообразить смену твоих собственных настроений в квадрате, чтобы иметь хоть какое-то представление… Но где тебе, Джек… Ты ведь мало того, что ровный, так ты еще умудряешься сводить к минимуму свои контакты с внешним миром. Кто-кто, а уж ты-то точно не поймешь, почему я все это вытворяю…
— Может быть. — вздохнул я, вдруг ощутив навалившуюся
Я включил радио. Посмотрел в окно. Подумал, что самое время распилить березу, упавшую поперек двора: из-за нее мне уже вторую неделю приходится оставлять машину у дороги. Тристану полезно будет размяться. И потом, электропила ему точно понравится. Я всерьез начну за него беспокоиться, если, взяв в руки эту визжащую и искрящую штуковину, он не словит кайф.
Я приготовил омлет, мы спустились с тарелками к озеру и позавтракали, стоя на пристани. У Тристана прорезался аппетит, я смотрел, как он уписывает за обе щеки. Сейчас мне с трудом верилось во все его художества. Глядя на него, я мысленно вспоминаю самые выдающиеся. Не срабатывает: никак не получается совместить картинки. Тристан на моих глазах угоняет тачку да еще преспокойно поучает меня, объясняя, как открыть замок «Гольфа» плоской отверткой. Тристан ломится в бар, откуда его только что выставили трое вышибал, в руках у него железный прут, рот оскален в кровожадной ухмылке. Тристан уплетает омлет, провожая взглядом грузно взлетающую цаплю.
Нет, в который раз — не могу, отказываюсь понимать и, вздохнув, отвожу глаза.
Два часа мы пилили березу и складывали дрова в поленницу. Никудышные дрова, сырые, местами подгнившие. Трухлявые,как говорил мой отец (я раньше думал, это какое-то диалектное словечко, ан нет — есть в словаре). Я загнал машину во двор, ради чего, собственно, все и затевалось. Потом долго стоял под обжигающе-горячим душем, а выйдя из ванной, так и подскочил, услышав Эрика Сати. Тристан рылся в моих пластинках. Я прошел мимо него, не говоря ни слова, и поменял диск. Поставил Майлза Дэвиса. Сати я пару секунд подержал в руках — больше всего на свете мне хотелось разломать пластинку пополам. Я не стал этого делать и аккуратно убрал ее на место. Слава Богу, Тристан ни о чем не спросил.
Я оделся, соорудил два сандвича с ветчиной, взял из холодильника четыре пива, кусок сыра и колбасу и сказал Тристану: «Айда на рыбалку». Он и рта не успел раскрыть, как я уже сунул ему в руки коробку со снастями и маленький ледничок. Сам взял две удочки, вырубил Майлза на середине трека «Freddie Freeloader», и мы спустились на берег. Было тихо, ни ветерка; где озеро, где небо — не отличить. Червей я достал из своей заначки. Тристан чуть не навернулся, садясь в лодку, едва успел ухватиться за край пристани. Я сходил в дом за спасательными жилетами. Лед в этом году сошел поздно, и вода еще была чертовски холодная.
С веслом, как оказалось, Тристан управлялся вполне сносно. Уж точно лучше, чем его сестра. На середине озера сделали передышку — это я позволил себе такое удовольствие, принципиально. Мы выкурили по сигарете. Я лукаво ждал малейших признаков нетерпения, но тщетно. Мне вспомнилась Моника. Первые каникулы в старом доме. «Почему ты остановился? — Просто так». Ответ неверный. «Посмотреть на тебя». Уже лучше. «Вот дурачок, дай мне сигарету». Она подносила ладонь к губам, пряча скользнувшую по лицу улыбку, озиралась так, будто видела озеро впервые. «Джек… Прекрати фотографировать!» Я разводил руками: у меня же нет аппарата. Но она-то знала, что я фотографирую всегда, даже с пустыми руками. «Прекрати вспоминать меня вот так, заранее.Мне страшно». Я тогда не понимал, что она хочет сказать. А ведь Моника была права. Я много фотографировал, слишком много. Те снимки никогда не выставлялись в модных галереях Сохо. Они не принесли мне ни гроша, те снимки. Но они дорого мне обошлись. Из моих снимков люди ценят только запоротые, те, что я делал стареньким «Рико Синглекс ТЛС». Расплывчатые, передержанные, плохо скадрированные — все подряд. Мюриэль, агентша галереи, не спросив меня, изменила названия. Я рвал и метал. «Запоротые облака» превратились в «Механику флюидов», «Запоротый дятел» стал «Глазом дятла». Этого я ей не простил. Что она затащила меня в постель — ладно, проехали,
тут я сам не без греха. Но что изуродовала мои названия — не простил и не прощу.Мы взяли курс на бухточку в дальнем конце озера, где в него впадал ручей и вода всегда была чистая. По прошествии двух лет я неплохо знал свое озеро и убедился, что уж если где и ловить форель, так только здесь. Вдобавок устье ручья надежно скрыто с берега чем-то вроде естественной насыпи, а с озера — густыми зарослями камыша, так что мало кто из приезжих знает это местечко. Чтобы его найти, надо не спеша обследовать все озеро или, если повезет, познакомиться с болтливым рыбаком. Но тут шансов не больше, чем поймать рыбу-меч на удочку: здешний народ трепаться не любит. Лично я отправлял случайную публику вязнуть в тине у другого берега и не испытывал при этом ни малейших угрызений совести.
Тристану приспичило половить на муху — бессмысленное занятие в это время года. Форель оголодала, незачем ее дразнить, и так клюнет; но я не спорил, пусть его, я не имею ничего против лубочных картинок и тоже люблю прекрасный фильм с Робертом Редфордом. Забрасывал он, Тристан, конечно, так энергично и неловко, что чуть не перевернул лодку, а в довершение всех бед залепил мне крючком по уху. Тут уж я не выдержал, перерезал леску и прицепил вместо этой пакости блесну, не дав ему и рта раскрыть. Потом осторожно вытащил запутавшуюся в волосах муху — крючок вонзился на добрый сантиметр. Не успел Тристан снова закинуть, как удилище вздрогнуло в его руке.
— А теперь что делать? — спросил он дрожащим голосом, словно держал в руках не удочку, а покалеченную часть собственного тела.
— Подсекай!
— Как?
— Резко дерни, чтоб крючок зацепился. Да скорей же, упустишь!
Он дернул. Хорошо, на совесть. Уж подсек, так подсек, бедной форели некуда было деться; она взмыла из воды вверх и, описав дугу над нашими головами, плюхнулась в камыши по другую сторону лодки. Крапчатая, небольшая, дюймов десять. Она забилась, выделывая яростные зигзаги и наматывая леску на стебли. Я подгреб ближе. Пленница с каждой секундой запутывалась все сильнее. Черпаком ее было не достать. Я выругался сквозь зубы. Можно было, конечно, перерезать леску, но тогда рыба осталась бы подыхать. Интересно, что думала сама форель по этому поводу? Нет, подохнуть в этой чаще, после долгих часов исступленного трепыхания — никому бы такого не пожелал. Я снял куртку и рубашку, велел Тристану пересесть к другому борту, чтобы лодка не опрокинулась, и погрузил руки в воду по плечи. Распутать клубок оказалось невозможно. Проклятая рыбина несколько раз выскальзывала, но я все-таки исхитрился поймать ее за хвост. Я перерезал леску повыше, чтобы не прилаживать заново поводок к блесне. Втащил форель в лодку, бросил на дно, и она забила хвостом у ног Тристана.
— В следующий раз дергай полегче,о'кей? — процедил я сквозь зубы.
— А… это?… Она так и будет тут трепыхаться, пока не подохнет?
Я добил форель о борт лодки. Мой отец обычно засовывал пойманной рыбине большой палец в глотку и легким нажатием ломал первый позвонок, но мне этот способ всегда казался слишком аккуратным, хирургическим каким-то.
У Тристана был бледный вид. До чего ж забавно смотреть на горожан, когда они вдруг осознают, что человеку, если он не вегетарианец, приходится порой убивать. Когда рушится их чистенький иллюзорный мирок, в котором форель, курица, корова сами подают нам свое мяско на тарелочке, вознося хвалы величию человека. Ан нет: ты ловишь живое существо, убиваешь живое существо, ешь живое существо — и точка. Не нравится — переходи на спаржу, она не станет глядеть на тебя с немым укором. Тристан, однако, снова закинул удочку: решил не подавать виду, что проняло.
Не клевало, наверное, часа два. Мы съели сандвичи, выпили пиво. Тристан меня удивил, я и не подозревал за ним способности так долго молчать. Он терпеливо и невозмутимо продолжал закидывать. Наконец я поймал еще одну форель — бойкую радужную красавицу. У Тристана тоже клюнула, кажется, крупная золотистая, но сорвалась в нескольких метрах от лодки.
Солнце золотило кроны деревьев, когда мы решили, что пора домой. От легкого ветерка озеро покрылось рябью. Точка на горизонте выросла в старенький дребезжащий гидроплан марки «Бивер» — он заходил на посадку. Угол снижения взял, на мой взгляд, немного круто, но в пределах нормы. Я уже третий раз видел, как он здесь садится. Кто-то недавно купил домик на другом конце озера, может, это и был хозяин самолета. Ладно, мне-то что. И все-таки, кто же так заходит на посадку? Еще и ветер с тыла, а он тянет, не выпускает закрылки. Навернуться хочет, точно.