Икона
Шрифт:
– Так это лучше писателя какого или репортёра из «Чекалинской коммуны» к делу привлеките! – воскликнул Николай. – Я чего могу сочинить?
– Чего сочинить – это мы тебя научим, – успокоил Телелюев. – Ты, главное, примени, организуй и пусти нужные слухи. А позже, может, твои наработки в другое дело пойдут.
– В какое?
– Ну, это не твоего ума дело. Или пока, работай. Когда надо будет, я тебя найду.
Делать нечего. Придётся ждать. И не только ждать, но и участвовать с головой в неприятном этом деле. Иначе шею пилить будут. И не дадут уехать.
– Пока, – буркнул Гаврилястый.
– И тебе счастливо, – с вежливостью палача ответствовал Трактор Телелюев и открыл ящик стола, в котором его ждал
Через полторы недели Николаю пришлось возвращаться к дому сорок шесть на Волобуева, показывать разрешение увидеть каменную девушку и несколько долгих минут стоять перед ней тем же каменным столбом, что и она стояла. Что творилось в его душе – он скрыл ото всех и навсегда. А волосы с тех пор стал красить, пока не постарел…
Недели две после того, как он узрел свою окаменевшую возлюбленную, он ходил меж народа, пускал и собирал сплетни, слухи, додумывал недомолвки и всё это записывал карандашом в тетрадь, озаглавленную коротко: «Дело». Тридцать первого января Николая Гаврилястый сдал исписанную тетрадь Телелюеву. Трактор внимательно прочитал при нём каждую страницу, по прочтении скупо улыбнулся, закрыл обложку и постучал по ней пальцем.
– С понедельника можешь оформлять документы на выезд на Братскую ГЭС, – позволил он. – Или вон на Вуктыл пришла заявка.
– Давай на Вуктыл, – выбрал Николай.
Телелюев пошарил в шкафу за спиной, выудил лист бумаги.
– Собирай согласно списку. Заявление по образцу, – он протянул ещё лист.
Николай, едва сдерживая облегчение и радость от этого облегчения, взял листочек, пробормотал «Спасибо, Трактор Евгеньевич» и покинул комнату секретаря комсомола старинного русского завода, пущенного в эксплуатацию в 1911 году…
За месяц Гаврилястый собрал справки и документы, и в начале марта уже стоял на перроне железнодорожного вокзала в ожидании поезда. Он уезжал от прошлой работы, от прошлой жизни, от людей своего прошлого, а главное – от Божьего чуда, о котором ничего не хотел знать во веки веков.
Чекалин таял в глубинах его памяти. Но так и не растаял никогда.
ГЛАВА 7
Февраль 1956 года. Статья Анатолия Шкурлепова.
Двадцатого января утром в здании горсовета собралась тринадцатая Чекалинская областная партийная конференция, которую первый секретарь обкома КПСС Ефрем Епифанович Еникеев созвал в срочном порядке «в связи с религиозными волнениями в городе».
Еникеев навис над актовым залом, как чёрный коршун, и клокотал, брызгал злостью, вращая серыми глазами и потрясая сжатыми кулаками.
– Да, товарищи! Произошло это чудо – позорное для нас, коммунистов, руководителей партийных органов. Какая-то старушка шла и сказала: «Вот в этом доме танцевала молодёжь, и одна охальница стала танцевать с иконой и окаменела. Даже к полу будто приросла! После этого стали говорить: окаменела, одеревенела – и пошло-поехало! Начал собираться народ, а почему? Потому что неумело поступили руководители милицейских органов! Видно, и ещё кто-то приложил к этому руку, и мы выясним, кто и по какой причине, и накажем по всей строгости! Затем поставили милицейский пост, а зачем, спрашивается? Ведь, где милиция, туда и глаза простого народа. Мало показалось нашей милиции, народ-то всё прибывал, так выставили конную, додумались, ёшкин хвост! Этого не пишите, – обратился он к стенографистке.
Та вздрогнула, зачеркнула написанное, обмакнула перьевую ручку в чернильницу и прицелилась писать дальше.
Еникеев стукнул кулаком по кафедре.
– И, конечно, народ, раз так, все туда! Некоторые даже додумались до того, что вносили предложение послать в треклятый этот дом попов для ликвидации этого позорного явления! Это, по-вашему, что такое?! Чем пахнет?!
Антисоветчиной! Так вот. Бюро обкома порекомендует бюро горкома виновников строго наказать, а товарищу Александру Страшилову, редактору газеты обкома «Чекалинская коммуна», дать разъясняющий материал на первую полосу в виде сатирического фельетона. Страшилов присутствует сегодня?В пруду кресел поднялась несмело рука – будто плавник карася мелькнул.
– Хорошо, – похвалил Ефрем Епифанович. – Слушайте все очень внимательно. После конференции получите все материалы, собранные по делу «каменной Веры». Так вот, товарищи!
Он пошуршал бумагами, выискивая нужную.
– К нам приехал из Москвы медицинский специалист, профессор. Он проверил состояние Карандеевой и сказал, что это истерия. Истерия, товарищи коммунисты! Возможно, когда Карандеева стала танцевать с иконой – а этот факт сомнителен, – сверкнула молния и ударил гром. Зимой это редкое природное явление, но оно бывает. И вот у этой Карандеевой случился приступ истерии в виде…э-э… «выраженных тонических судорог». Вот, я вам прямо зачитываю мнение медицинского светилы! «Речь идет о классическом кататоническом синдроме. Это явление очень распространено на поздних стадиях эндогенного заболевания – шизофрении. Для кататонического ступора действительно характерно сильная ригидность (затвердевание) мышц – вплоть до такого состояния, когда человеку невозможно сделать укол. Палаты с наиболее тяжелыми пациентами в психиатрических больницах напоминают музеи восковых фигур». Так как это… э-э… «ис-те-рио-фор-мное состояние, вызванное предварительным нервным потрясением, то пациент и обездвижел с напряженными мышцами и застыл надолго стоя. При тонических судорогах мышцы становятся плотными, как бы окаменевают, поэтому и укол сделать совершенно невозможно…». Далее. Насчёт криков этих ночных. Все слышали, что эта псевдокомсомолка по ночам кричит?
С мест дружно покивали. Еникеев торжествующе сообщил:
– Душераздирающие крики, оказывается, товарищи коммунисты, тоже весьма характерное для кататонии поведение. И состояние окаменения в этих случаях действительно может длиться месяцами! Что мы и наблюдаем с вами в пресловутом рассадке антисоветчины в сорок шестом доме на Волобуевской.
Ему похлопали от души. Еникеев постучал пальцем по трибуне, где лежал его доклад.
– Это медицинское заключение, товарищи, обязательно должно использоваться в агитационном движении – как в лекциях антирелигиозной направленности, на страницах газет, так и в личных частных беседах. Это понятно, товарищи коммунисты?
Пруд карасей-коммунистов снова закивал.
– Предлагаю, – воззвал Еникеев, – резко усилить антирелигиозную пропаганду в пределах города и области! Послать агитаторов во все уголки нашей советской земли! Не дадим изуверам заражать её всякими богами и покаянием! И начинать надо уже сегодня! Пусть пошлют подготовленных людей на заводы и предприятия и, особенно, туда, где работала эта Карандеева. Думаю, именно оттуда надо начать волну борьбы с позорным явлением. Советские люди, которых попы – это невыводимое никакими угрозами, притеснениями, арестами и расстрелами племя – потянули во мрак религиозного мракобесия, – необходимо вернуть в благой свет марксизма-ленинизма, в лоно коммунистической партии Советского Союза!
Овации. Удовлетворённый реакцией, Еникеев потёр руки и снова взялся за края кафедры, как это делал в своё трудное время захвата и удержания власти Владимир Ильич Ленин.
– На нас лежит громадная ответственность: спасти наш советский народ от посягательств отсталых буржуазных элементов! Мало мы их в двадцатых годах живьём в землю закапывали, топили, жгли, расстреливали, голодом морили… Встают и встают новые упыри от церкви, к богам призывают, сволочи… так бы и пришиб всех…
«Караси» захихикали в кулаки, переглядываясь. Еникеев дождался тишины и сказал: