Хирург
Шрифт:
– Ну, а ты разве не врач подвижник?
– Как говорит в таких случаях дядя Филипп: «Молчи, дурак, за умного сойдешь». Что привязался с этим Швейцером!
– Да я не пойму, пап, за что он такой знаменитый. Он ведь не большой ученый как врач, а премию дали как врачу.
– Я ж тебе говорю. Он в Африке лечил, а не в крупном европейском городе, как я, например.
– Здесь вас много, а там один на виду. Так?
– Приблизительно так.
– Тогда понятно. На виду, значит. А то ведь ты вон сколько работаешь, а вот премию не дают.
– Держи пятак – метро уже.
На птичьем рынке они пошли прямо к собакам. Галя, увидев продающуюся сиамскую кошку (почему-то они продавались среди собак), тут же выступила с интерпелляцией: а не купить ли. Но решили сначала осмотреть весь рынок. Тут же произошла трогательная встреча
Битых три часа они ходили и смотрели на самую различную живность. В какой-то момент Мишкин воскликнул:
– Господи, сколько живности то… – Сказал и вдруг остановился. Вернее, продолжал идти, но мысль остановилась, вернее, мысль продолжалась, но на одном месте. Он стал вспоминать что-то связанное с «живностью».
«Что? Что? А! Вчерашний разговор. Да и разговора-то почти не было, а весь, как отпечатанный, остался в голове:
– Да ведь в нем никакой живности не осталось. Совсем плох. (Какой живности? Почему живности? Что за странное слово?
И почему – «не осталось»? Живность. Она хотела сказать – сил, наверное. Может быть, живого мяса? Что она имеет в виду? Живность. Он живой, и очень живой. Живность. Домашняя живность. Домашний скот. Да что она!)
– ДА ЧТО ВЫ!.. (Может, она думает – раз мы хирурги, значит, что-то вроде мясников. Может, она где-то внутри думает: больница – это бойня. Какая же живность? Живность. И почему не осталось? Он совсем не плох. Он вообще выздоравливает.) …ОН СОВСЕМ НЕ ПЛОХ. ОН ВЫЗДОРАВЛИВАЕТ… (Конечно, он здорово сдал после операции. Похудел. Ну а как иначе? Нельзя же оценивать его живность по весу. Опять живность. Почему я тоже это слово повторяю? Ведь не скот же он. Почему она по весу определяет его живность? Фу ты! Живность! Почему живность? Что, разве я измеряю его силы и здоровье в каких-то единицах жизненности? Что за инженерный подход к людям. Но ведь инженерный подход – это подход с точки зрения точной науки. А то живность! Какой-то скотский подход. А жизненность – инженерный подход. Тоже не годится. Человек не машина. А если бы человек был машина? Вот бы легко лечить было. Нет, ни сельский, ни промышленный подходы не годятся. После ремонта нет периода выздоровления, периода набирания сил. И вообще машина не поправляется.) …ОН ЖЕ ПОПРАВЛЯЕТСЯ И СКОРО… (Машина отремонтирована и сразу здорова. А то живность. Конечно, она считает нас мясниками. Его-то она считает скотиной, но, наверное, где-то в глубине, что даже и не думает, а… думает – мол, они то, хирурги, всех нас за скотов держат, которых можно резать. Нет, она так, конечно, не думает. Но часто ведь слышим мы: «Хирурги – мясники. Им бы только резать…» А зачем нам только резать? Чем меньше режем – тем меньше устаем, тем меньше нервничаем, тем раньше домой уходим.) …И СКОРО ДОМОЙ УЙДЕТ. (И вообще мы не режем. Противное слово – резать. Разве я режу? Я лечу. А то режу. Что режу – говорят, а вот что шью – не скажут. Живность домашнюю можно резать. А я лечу людей. Какое ужасное и навязчивое слово – живность! Это что, принятый термин? Или сейчас родилось из глубин подсознания? Конечно, волнуется. Муж ведь. Поэтому-то такое и в подсознании. А напрасно волнуется.) …ТАК ЧТО ВЫ НАПРАСНО ВОЛНУЕТЕСЬ… (А как же не волноваться. А если умрет. А ведь, наверно, этот червяк в мозгу ползает. А если умрет, в глубинах этих самых, уже давно ясно – «зарезали». Оно и легче. Отсюда и живность. Фу! Никакой живности! – все будет в порядке.) …ВСЕ БУДЕТ В ПОРЯДКЕ.
– ДА ЧТО ВЫ! ОН СОВСЕМ НЕ ПЛОХ. ОН ВЫЗДОРАВЛИВАЕТ. ОН ЖЕ ПОПРАВЛЯЕТСЯ И СКОРО ДОМОЙ УЙДЕТ. ТАК ЧТО ВЫ НАПРАСНО ВОЛНУЕТЕСЬ – ВСЕ БУДЕТ В ПОРЯДКЕ.
Короткий был разговор. А так осталось в памяти. Что долго-то разговаривать».
Мишкин посмотрел на Галю, она заметно устала. А Сашка по прежнему оживлен и бегает от собаки к собаке. Того
и гляди, сейчас попросит «все завернуть».Галя потихоньку сказала:
– Пойдем, Женя, хватит. Оторви Сашку от живности этой.
– Почему живности?
– Что почему? – естественно, не поняла Галя.
– Живность почему? Слово странное.
– Да ты сам так говорил… Ну, животные. Скоты – как хочешь.
Мишкин засмеялся.
– Ну ладно, давай извлекать его.
– Саша, давай кончай базар. Уж мы все осмотрели, а ты все перещупал, по моему.
– Как перещупал. Вот еще этих посмотрю, и пойдем. Еще только их.
– Сашок, надо идти. Мама уже, видишь…
– Иду, пап, иду. Вот только…
Мишкин понял, что нужен довод более сильный, чем нужды или усталость мамы:
– Саша, я в это время уже обещал быть в больнице. Надо ехать, я уже опоздал.
– А а! На такси, да? Да, пап, на такси?
– Давай на такси. И мама устала. Галя, санкционируешь такси? Вернее, финансируешь?
– Поехали на такси. А ты действительно хочешь в больницу?
– Что значит хочешь? Заехать-то надо. Сама понимаешь. Галя вздохнула. Понимать она понимала, к тому же она знала Женю, к тому же понимала уровень необходимости.
– Понимаю. А как другие?
– Ты ж не за другого выходила замуж. Чего зря говорить.
И действительно, что зря говорить. И действительно, почти никогда он зря не приезжал. Потому что всегда он почему-то оказывался нужным.
В больницу они приехали все. В больнице и к этому привыкли. Если Евгений Львович решил свое время отдать семье, это значит, что он всю семью притащит в больницу.
И сегодня он оказался нужным.
В больницу поступил больной, которому сейчас делали операцию. Не бог весть что, не такой уж тяжелый больной – всего-то прободная язва, но делать надо под наркозом. В воскресный день это всегда проблема. Дает наркоз сестра, так как по штату на такое маленькое отделение дежурный врач-анестезиолог не полагается. Одной сестре трудно – в помощь ей еще одна сестра дается, которая снимается с поста в отделении. А оба доктора оперируют. Такова бывает расстановка сил, когда во время дежурства кончается кислород. И сегодня так же. Вызвали из коридора еще одну сестру с другого поста. Кислород подключается на улице. Она этого никогда не делала. Знает и умеет только сестра анестезист, которая не может отойти от больного.
Неужели придется размыться одному из хирургов и бежать возиться с баллонами, гаечными ключами, манометрами, редукторами…
Оперирующий Агейкин шумит на сестер, что предварительно не проверили. Сестра в ответ кричит, что перед операцией было сто атмосфер, этого всегда заведомо хватало и на большую операцию, «сколько же надо просить, чтоб приехали мастера, ведь наверняка где-то утечка. Ведь было же сто атмосфер! Было!»
А Агейкин все шумно и крикливо сетовал, что никак он не может их привести к порядку. А сестра все кричит про утечку.
Наконец Агейкин говорит: «Что ж, я размываюсь и тогда иду заниматься баллонами. Потом приду помоюсь». Говорит он это с вызовом, упреком, укоризной. Кому?! К кому?!
И в это время, как архангел, в операционную вплыл Мишкин. – Евгений Львович, хорошо-то как! Кислород!
– А у вас что?
– Прободная. Зашиваем.
– Сейчас подключу.
Мишкин вышел на улицу. Притащил баллоны к кислородной распределительной установке. Подключил один. Потом заодно еще два пустых сменил и заменил новыми. Все закрутил. Уложил на место гаечные ключи и уже собрался закрывать ящик с кислородными баллонами, когда услышал за своей спиной: «Бог в помощь, доктор». За спиной стоял техник, который раньше занимался всем тем, что сейчас делал Мишкин.
– А а. Здравствуйте.
– Не захотели меня. Теперь сами давайте. Давайте, давайте, а я посмотрю. Посмотрю.
– Смотрите, смотрите, – в тон ему ответил Мишкин. – У вас же выходной. Отдыхать всем надо.
– Так вы ж не захотели меня, выгнали. Вот и давайте.
– Вы ж ходили пьяный на работу – вот и выгнали. Мишкин вспомнил скандал с этим вечно пьяным техником.
Его терпели потому, что никто не хотел за тридцать рублей в месяц приходить сюда после своего рабочего дня и заниматься этой немудреной работой. Его терпели и, как могли, старались не замечать его пьяные упражнения с баллонами. Однако всему бывает предел – однажды он наступил. И этого мастера – мастера! мэтра! – просто абсолютно никак не квалифицированного рабочего – выгнали.