Чтение онлайн

Захар Борисович приблизительно такого же возраста, как и Мишкин, даже почти такого же роста и тоже очень удачливый хирург, но оперировал чуть меньше, ведь ему пришлось тратить время на аспирантство, на ублажение своего научного руководства, на написание сначала кандидатской диссертации, потом докторской. Сейчас он доктор наук, профессор, и родственники девочки пригласили его на консультацию. Профессор взял историю болезни в руки и стал ее листать.

Мишкин сидел рядом и курил. Впечатление было, что он ни о чем, кроме сигареты, не думал и смотрел только на дым.

Временами он захватывал подбородок большим и указательным пальцами, потирал его, а потом смотрел на пальцы, будто отросшие на подбородке волосы могут остаться на руках. Досадливо поморщился – вспомнил Галину забывчивость. «Ежедневно сюда приезжает. Ну, спасибо, помогает нам с девочкой. Но бритву-то мне

можно привезти! Безобразная забывчивость. Что ж мне, оперировать бороду, что ли!»

Он опустил голову на руки, прикрыл на минутку глаза и потер веки.

– А здесь, Захар Борисович, на этом листе, – что мы лили и сколько.

– Вижу. Пойдемте, посмотрим девочку. Потом думать начнем. – И, сделав вид, что они еще не думали, вышли из кабинета.

Смешно было смотреть на них сзади, когда присоединились и другие врачи отделения. Впереди двигались почти двухметровые два ферзя, а сзади пешки обычного размера. Кто! что! ими двигает?

После общей дискуссии в ординаторской зашли опять в кабинет к Мишкину.

– Ну, конечно же, что я вам посоветую, Евгений Львович? Все правильно. Конечно, если бы вы могли достать аминазол и интралипид, это сильно бы поддержало ее силы. Не ест же ничего. В данном случае это было бы очень полезно.

– Да где взять! А ну их к черту, скажу родственникам – может, достанут. Нам же не разрешают давать родственникам рецепты.

– Плюньте. Скажите. Девочку жалко.

– Конечно, скажу. Главную вот только не хочется подводить. Я еще в первый день дал бабушке рецепт на сигмамицин. Она много лет работает главным врачом – связи есть, привезла. А потом главной позвонили откуда-то из инстанций, где, по-видимому, бабка доставала, и стали кричать на тему наших прав и обязанностей. Мол, если бесплатное, то и лечите бесплатно тем, что есть, или сами доставайте. А нет – так нет. Дескать, ни родственников, ни их деньги включать не имеете права. Бабка, говорят, у них все пороги обила. Утомились, видите ли. Ну, а наша и сказала им в ответ: «Правильно сделала. У меня б дочка так болела – и я бы бегала». Сказать-то сказала, а могут выговор влепить.

– Могут, конечно. Но без риска хирурги не работают. Такова, так сказать, селави, как говорит мой сын. Может, достанут. Ей бы это было неплохо.

– Вестимо, неплохо. Рискуют хирурги, а расплачивается главный врач.

Дальше пошел пустой светский разговор, завершающий консилиум, даже не пустота, а бессмыслица.

Они катили по камням пустую бочку конца консилиума. Захар Борисович думал о чем-то своем, цитируя «мо» своего сына, а Евгений Львович вернулся в мыслях к девочке, временами выплевывая вслух свое любимое «вестимо», безличные «дескать», «отнюдь» и все прочее из арсенала необходимых необязательностей.

Наконец они расстались около машины, и Мишкин пошел в палату к девочке.

Сначала посчитал пульс.

Затем посмотрел язык.

Потом проверил капельницу – с какой скоростью капает, как стоит игла в вене.

Наконец стал щупать живот. Сначала легонько, поверхностно.

Затем нажимая сильнее, одновременно наблюдая за лицом.

Потом стал щупать около самой раны, отвлекая девочку разговором.

Наконец перестал ее осматривать и заговорил с бабушкой доктором, сказал ей об аминазоле и интралипиде: «По четыре флакончика хорошо бы того и другого».

– Не мало будет, Евгений Львович?

– Хватит, наверно, пока. Они дорогие, Дарья Гавриловна.

– Вы уж наши деньги не экономьте, пожалуйста, Евгений Львович. Нам сейчас не до этого. Пойду звонить.

И опять к девочке:

– Ну все ж как тебе сегодня, а?

– Я ж сказала, Евгений Львович. Хорошо. Лучше, чем вчера.

– Пить хочется? Трудно не пить?

– Нет.

– И язык у тебя влажный. – И к сестре: – Какая хорошая девочка. Вот бы я ее себе в невестки взял. – И к девочке: – Только жалко тебя. – И к сестре: – Он ей в подметки не годится.

Пошел по коридору. Зашел к дежурным. Один сидел ел. Другой спал.

– Хорошо вам – не везут ничего. Вы за девочкой смотрите. Сейчас ей капают калий. Там все написано, что капать и когда. Если привезут аминазол и липид этот – позвоните. Как бы не перелить ей жидкостей больше чем надо.

– Уже семь часов, Евгений Львович. Идите домой. Если что – позвоним.

– Да, позвоните. Иду. Дай закурить. Покурю и пойду. Сел, как провис.

Сначала молча курил. Затем опять заговорил о девочке.

Наконец встал, попрощался и пошел по коридору опять к девочке.

В восемь часов он все же из больницы вышел.

Шел он, медленно переставляя ноги, но, по видимому, благодаря их длине,

что ли, в конечном итоге получалось, что шел он быстро.

«Мне бы сейчас несколько молодых ребят. И чтоб мужики. – Поначалу Мишкин шел медленно, и размышления его носили размеренный характер. – С мужиками легче. Каторги домашней нет у них. Ну что Наташа, например, ну, хороший хирург, но дети, магазины, муж. Нет, ребят мне нужно, ребят. Вот выстроили нам, скоро открывается, новый корпус – кому работать? Народу не хватает. Набрать бы ребят – и девочку было бы на кого оставить. Посадил бы, и сидели. И с удовольствием. А так, когда их несколько человек, – где взять? Вон автобус. Не побегу. Пройдусь еще. Медленно. Дежурств на каждого тоже приходится много. Правда, заинтересованы – подработка нужна. А много не разрешают. Вдруг доктор переработает. Охрана труда зорко следит. А если недоест – неважно. Охрана еды – нет такого сектора в месткоме. Пожалуй, девочке надо еще гамма глобулин завтра дать. Надо сказать аптеке, чтобы достали. И Нина обещала какой-то новый антибиотик привезти. Сейчас бы она была. С машиной быстрее. А где ж хирургов брать для нового корпуса? Говорят, в институте на последнем распределении студенты отказывались идти в хирургию. В психиатры идут, в рентгенологи. И даже, поработав немного, некоторые уходят из хирургии. Вредностей или трудностей не боятся. Деньги нужны. А там и за вредность прибавка, и отпуск больше, чем у хирургов. Сейчас хорошо хоть в анестезиологи повалили. Им теперь тоже и отпуск увеличили и прибавку дали. Нам же придумали моральное удовлетворение. А его нет. Когда хорошо – норма, проходишь мимо. Вот моральное неудовлетворение – это бывает, когда плохо. Эти моральные реакции удовлетворяют, действуют лишь на единицы, а хирургов надо тысячи. Деньги бы прибавили. Пройду еще остановку пешком – а то устал что-то. И псориаз опять обострился. Это, наверно, после той черепной травмы. Конечно, консультанты нужны. Да и на себя одного ответственность брать страшно. Еще неизвестно, чем кончится. А Захар – человек понятный. Конечно, он в клинике вынужден барахтаться, как в проруби. Но в рамках их проруби он из тех, которые тонут чаще других. Тьфу тьфу, не сглазить бы его. Гнойный процесс идет – конечно, есть смысл сделать гамма глобулин. В новом корпусе, если разрешат их проект немного переделать, надо будет выделить послеоперационно-реанимационное отделение. Это надо же! Построить семиэтажный хирургический корпус без реанимации. Строили по проекту пятнадцатилетней давности. Сделаем там сами. И девочке там было бы лучше. Станет лучше ей – тьфу тьфу, – надо будет перевести в отдельную палату. В новом корпусе будут такие. Невестка – хм. Такую девочку, конечно, жалко Сашке давать – хамит, грубит. Впрочем, возраст такой. Да от меня, кстати, не зависит, кому ее давать и даже кого он будет брать. А Галя ему и замечание сделать боится. Он-то с ней как с матерью, – не знает. А у ней все время в голове – не мать. Ему ж не объяснишь. И не надо. Сколько она ему сил отдала, а он грубит. И мотается она сверх меры. И у себя на работе, и ко мне приезжает. И с девочкой этой тоже возится. Совсем умучилась. Похудела. Девочка-то за несколько дней вон какая стала. Господи, хоть бы поправилась. Ничего не жалко. Все бы отдал. Но обеты лучше не давать. Как эта легенда: дал обет перед битвой – в случае победы отдать в жертву первое, что увидит дома, – пришлось дочерью жертвовать. Лучше обетов не давать. – Мишкин увидел автобус и пошел быстрее. – Обеты – они как суеверие. А суеверие, вестимо, грех один. Суеверие – это ни знаний, ни веры. Чаю хочу. Крепкого. Не кофе. Вот он. Автобус».

Мест было много. Он сел. И снова стал думать обо всем понемногу. Потом заурчал: «…и неясно прохожим в этот день непогожий, отчего я веселый такой. Я играю на гармошке…»

Галя встретила его в дверях. Помогла раздеться. Пиджак повесила в шкаф. Сашка лежал на диване. Приветствовал отца с юношеским, вернее, с детским полухамским самомнением и покровительственным пренебрежением:

– Привет. Ну как там твои умирающие габонцы, Швейцер?

– Этим не шутят. У меня тяжелая девочка лежит, которой ты и в подметки не годишься.

– А ты кому годишься в подметки? Разве что маме, да и то потому, что она ближе.

– Что ты хамишь с ходу?!

– А что ты приходишь с видом умученного святого? Сам выбрал себе свой путь.

– У тебя что – двойка, что ли?

– Проницателен больно. Насквозь видишь – тебе в рентгенологи надо, а не в хирурги. И платят больше.

Сначала Галя молча накрывала на стол.

Затем одновременно стала наблюдать за лицами своих мужиков.

Потом молча села.

Наконец, при последних словах сына, включилась и она: