Чтение онлайн

Благодаря Луке, если в разговоре со мной вы употребите такие слова или выражения, как 'траектория заворачивания', 'гироскопическая инерция', 'сцепление шара и дорожки', 'результативность' и 'хук', в моем мозгу сработает блокиратор, и я перестану вас слушать.

– Молока нет?

– Только сухое, но по вкусовым качествам оно не лучше высохшего и измельченного в порошок собачьего дерьма. Не рекомендую.

– Не претендую. Что над бровью?

Я пожала плечами.

– Производственная травма.

– Раньше ты всем делилась со мной.

–

Да, Лука, - я поднесла чашку к губам, - раньше.

Он положил серебряную ложку на столешницу, под ложкой тут же образовалась коричневая липкая лужица. Струсил пепел в блюдце.

– Харизма, здесь что-то было. Когда я вошел сюда, здесь что-то было. В темноте. И мне показалось, что с каждой минутой оно становится сильнее.

Холодок страха стек по позвоночнику. Я подумала о подземной стоянке, о том, как ко мне тянулась тень, будто нематериальный осьминог, о запахе влажной земли. Об игральных костях, спрятанных в коробке из-под елочных игрушек.

– Ну и? Произведешь сеанс изгнания?

Его лицо стало почти дружелюбным. Он отхлебнул из чашки.

– Если бы ты сказала мне, какую дрянь разозлила, я бы помог тебе, - произнес он и посмотрел в окно, на черешню. Просто отвернулся от меня, и все.

Как будто я знаю, какую дрянь разозлила! Я не знала.

– У тебя серьезные проблемы?
– спросил Лука, глядя на черешню, не на меня.

Я вздохнула.

– Кажется, да.

– Ты не хочешь, чтобы из-за тебя у меня тоже были проблемы.

– Ты приписываешь мне несуществующие качества. В данном случае, благородство.

– Это ужасно, - Лука покачал головой, но я видела искорки, заплясавшие в его глазах.

Приятно знать, что я смогла его развеселить.

Я зевнула, не прикрыв рот рукой.

– Пей кофе и выметайся.

– Гостеприимная Реньи.

Я улыбнулась - не могла не улыбнуться - и пожала плечами:

– Я завтра работаю.

– Если надумаешь рассказать обо всем, - он выдохнул дым через нос и смял окурок о блюдце, - ты знаешь мой номер.

Он произнес это таким тоном, словно не сомневался, что это произойдет в ближайшем будущем. Я просто кивнула. Лучше кивнуть, чем с головой бросаться в словесные баталии.

Когда Лука ушел, прямо в спортивной куртке и штанах я залезла под одеяло.

Итак, расклад ясен: покуда включен свет, я в порядке. В темноте меня ждут нехорошие вещи. Насколько нехорошие? Настолько, что оставили от ног Марселя прутики. Что непонятного?

В детстве я всегда спала с включенным ночником. Знаете, у меня был этот забавный ночник, похожий на космическую ракету, в которой, в подсвеченной оранжевым жидкости, плавали квадратные блестки. В детстве я боялась Буки, который доберется до меня, стоит блесткам в ракете осесть на дно. Иррациональный страх, впивающийся клыками в загривок.

Только полюбуйтесь: мне двадцать четыре и я вновь сплю с включенным светом, только теперь я знаю на все сто скотских процентов, что в темноте что-то есть - что-то, по сравнению с чем старина Бука нервно курит в углу. Как сказала Соня: 'Быть взрослым паршиво'.

Детка была права.

Итак, вторая ночь при полной иллюминации. Я выставила будильник и свернулась калачиком под одеялом. Вскоре в прохладу сна соскользнуло все, кроме улыбки поп-короля, но и она потом подернулась дымкой и с тихим 'пуф' взорвалась.

Я упала на больное колено, вскрикнула от удивления и боли и попыталась сесть, выпутаться из ловушки одеяла. Холодный пот выступил на коже. Я сидела на полу, таращась выпученными глазами по сторонам, словно вот-вот ожидала увидеть приснившееся мне во плоти и крови. Или в чем бы там ни было.

Проблема в том, что я не помнила свой сон. Да, я была напугана, очень напугана. И не могла вспомнить чем. Замечательно.

Осторожно привстав, я села на край кровати. Колено пульсировало в такт сердцебиению. Что-то прилипло к нижней губе и подбородку. Я поднесла руку к лицу и смахнула два комочка земли на серую штанину. Потребовалось все мое олимпийское спокойствие, чтобы не закричать.

Зазвонил телефон. Из-за чрезмерного освещения и зашторенных окон невозможно было сказать, сколько время. Сейчас могла быть как глубокая ночь, так и ранее утро. Мое субъективное настаивало на том, что спала я не больше семи минут. В действительности прошло семь часов: ядовито-салатовые черточки сложились в 06:01 утра.

Суббота, выходной у половины города, рабочий день у Харизмы Реньи. Ей-богу, если кто-то скажет мне 'проснись и пой', я взбешусь.

Я нашла блеющую трубку.

– Алло, - я прокашлялась и повторила: - Алло. Слушаю.

– Я думал над сложившейся ситуацией.

Под 'сложившейся ситуацией' голос из динамика наверняка имел в виду тот факт, что кое-кто вчера не смог спустить курок и сделать меня чуточку мертвой. Совершенно определенно именно это и имел в виду.

– Доброе утро, Багама.
– Я не знала, что сказать, и остановилась на 'добром утре'. Не так уж плохо для той, кто в двадцать четыре падает с кровати. Лаконичность в начало седьмого утра - моя сильная сторона.

– Выход один: добраться до них прежде, чем они доберутся до нас.

– Ты сказал 'нас'.

– Я провалил заказ. Да, нас.

Выходит, на моей стороне Багама? Нет, постойте, глупости! Не на моей - на своей. Он спасает свою спину, в первую очередь. Однако заметьте: не я, а он произнес это пошлое 'мы'.

– Надо было довести дело до конца, Багама, и проблем бы не было.

У кого-то из соседей громко работал телевизор, но до меня доносилось сплошное 'бу-бу-бу': визгливо бубнила женщина, ей вторил низкий, сердитый мужской бубнеж. Согласна, самое время для телевизионного 'мыла', в котором герои только и делают, что падают с лестниц, играют свадьбы и теряют память.

– Да, - согласился он, - но тогда я бы остался без чтеца. Кажется, ваши тарифы не такие уж и мародерские, - в трубке забулькало нечто, отдаленно напоминающее смех, - госпожа Реньи.