Шрифт:
Татарченков Олег Николаевич
Группа сопровождения
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Репортер уголовной хроники
Глава первая
Неформальный подход к делу
Лето кончалось.
И хотя на дворе стояли жаркие дни августа 1992 года, чувствовалось, что скоро осень и недолго осталось править бал переменчивому лету средней полосы России. Менее стойкие или более молодые деревья уже спешили вкрапить в свои зеленые кроны желтые и красные искры. Они словно желали первыми продемонстрировать
Лето кончалось.
Воздух становился холоднее. Ветер уже не приносил, как раньше, прохладу среди летней жары. Он дул настойчиво, пробивая легкие еще курточки людей, и заставлял сжиматься от непонятных предчувствий душу.
Игорь Уфимцев любил эту пору больше других. Любил еще с поры ученичества, армейской юности, студенчества. Надвигающаяся осень всегда несла перемены в судьбе.
Начало нового учебного года — как он сложится?
Приближение к долгожданному дембелю — еще на одну осень стала короче дорога к дому, к свободе выбора, сможешь ли ты правильно оценить его?
Закрутка нового семестра — какие новые знакомства, дружбы, любови, переживания — а в итоге новое знание жизни — он принесет?
И сейчас осень несла перемены. Летом Игорь перевелся с дневного отделения московского университета на заочное, вернулся домой и устроился работать в областной газете.
…Уфимцев взглянул на часы: было около двух пополудни. Он задержался на крыльце здания областного Совета и — бывшего обкома партии, построенного в стиле брежневского кубизма, в столовой которого обедали сотрудники газеты, чтобы подождать своего коллегу — Александра Бунина.
Шурик толкнул дверь из толстого стекла в полтора человеческого роста, предварявшую вход, облизал полные губы и прищурился на Уфимцева сквозь толстые стекла очков:
— Ну что, в «Бристоль», по пивку?
— Сегодня у нас понедельник? — уточнил Уфимцев.
— А ты что, по понедельникам пиво не пьешь? — хохотнул Бунин.
Он знал страсть Игоря к послеобеденной бутылке ярославского пива. Обычно Уфимцев от таких предложений не отказывался.
— У меня в три часа встреча в пресс-службе УВД, — ответил Игорь, — Оперативные сводки буду читать за неделю для криминальной хроники. Не хотелось бы дразнить товарищей ментов запахом свежего пива. И хотя сейчас за это аккредитации не лишают, но соответствовать надо…
— Желаю удачи, — бросил на прощание Бунин и направился в сторону кафе «Бристоль», что занимало угол одноименной бывшей старинной гостиницы на пересечении Кирова и Андропова. «Бристоль» в Ярославле считался местом сборищ неформальной молодежи и творческой интеллигенции.
Уфимцев со вздохом посмотрел в спину однофамильца русского классика и пошел к Волжской набережной. До брифинга в УВД было время, и он решил немного прогуляться.
Здесь было прохладно. Солнце не пробивалось сквозь густую листву деревьев, которые пока еще без ущерба для своих крон усыпали асфальт первыми предвестниками осени. Уфимцев шел у самого бордюра, где опавших листьев скопилось больше всего. Ему нравился шелест под ногами. Под этот звук хорошо думалось.
Он шел и думал, что в последнее время Шурик стал относиться к нему как-то странно: с едва отличимой долей настороженности, которую Бунин прятал за привычной иронией. Словно он открыл в Игоре что-то неожиданное и не совсем для себя приятное.
С Буниным Уфимцев был знаком без малого пять лет.
С 1987 года, когда он, зеленый выпускник школы, пришел внештатным корреспондентом в местную молодежную областную газету, считавшуюся официальным органом обкома комсомола. И первым человеком, с которым Игорь поцапался на первом своем месте работы, был именно Шурик. Ссора произошла из-за заметки об активистах из летнего комсомольского лагеря. Ребята оказались друзьями Бунина. И он посчитал, что «робинзонадой»
лагерь именовать было слишком легковесно. А уж сведение серьезной идеологической работы по подготовке новых кадров для власти к банальному стремлению молодежи к романтике и пению под гитару — как минимум, легкомысленно.В итоге произошло громкое выяснение отношений, как это случается нередко в творческих коллективах. Через неделю они помирились, но в отношениях 17-летнего Игоря и — летнего Александра остались иронически-пренебрежительные нотки. Уфимцев не признавал за Буниным авторитета старшего товарища. Тот же считал Игоря самонадеянным сопляком, которому жизнь все равно обломает гордыню.
Прошло пять лет. Уфимцев успел отслужить два года в армии, поучиться в Московском университете, вернуться…
Встретив в новой газете старого знакомого, Игорь откровенно обрадовался. Несмотря на то, что Уфимцев сотрудничал в Москве чуть ли не с тремя газетами одновременно, опыта постоянной работы у него не было. И он надеялся, что старый приятель поможет ему быстро войти в творческий коллектив.
Бунин действительно в первый же день за бутылкой пива рассказал, кто есть кто в редакции и откуда можно ждать каверзу. Выяснилось, что Шурик тоже был рад встрече: до приезда Уфимцева он был в газете чуть самым младшим по возрасту, и поэтому его творческие идеи часто зависали в воздухе. Теперь появился новичок Уфимцев, который мог стать единомышленником.
Однако в единомышленники Игорь не спешил. Внимательно выслушивал старого приятеля и… все. Идеи Бунина по созданию новой полосы, каких-то новых проектов, по-прежнему зависали в воздухе. И Игорь ничего не делал, чтобы поддержать их. Хотя, он был уверен, что, возьмись они за это дело вдвоем, какой-нибудь проект и выгорел… Не в этом ли крылась причина внезапно возникшего отчуждения?
Уфимцев не стремился кидаться в круговорот редакционной жизни. Он хотел сначала разобраться с самим собой.
…Когда его кто-нибудь спрашивал, ради чего он бросил учебу в Московском университете, покинул ставшим уже привычным за три года студенческий круг, не имея при этом ни «хвостов», ни конфликтов с учебной частью факультета журналистики, Уфимцев надевал ставшую уже привычной даже для себя ерническую маску и разглагольствовал о «жажде практической деятельности». Вещал о пропавшем желании сносить втыки от «препов», словно какой-то школяр. Или разглагольствовал о тяге к зарабатыванию денег. В зависимости от личности вопрошавшего, ответы варьировались, но не более того…
Так для чего он бросил учебу на дневном отделении с ее лекциями и семинарами, на которых можно было узнать или все, или ничего, покинул шумную Москву, ежедневно и ежечасно меняющую свои лики и личины, и заставляющую тоже самое делать и людей, населяющую ее… Оставил за спиной ожесточенные споры в студенческом общежитии по ночам о смысле жизни и построении мира. Сделал историей разгульные вечеринки с друзьями, когда пустые бутылки летят из окон ДАСа на тротуар и звонко лопаются на асфальте к ужасу прохожих и очередному скандалу с администрацией. Постарался забыть тихие вечера в парке на Воробьевых, где Москва становится иной — с соловьями и цветущими яблонями ароматного мая; вечера с теплыми пальцами в руке…
«Только отвечай честно!» — потребовал бы неумолимый голос и Уфимцев потерялся с ответом.
В глубине души ответа на вопрос «зачем?» Игорь не знал сам. Он только отдавал себе отчет, что где-то, в чем-то угодил в тупик, почувствовав к концу второго курса, что в Москве его ничего не держит.
В поисках ответа он постоянно путался в формулировках, пытался объяснить себе, искал и находил причины. А когда не находил — придумывал. И это тоже была часть правды. А сама правда заключалась в том, что вдруг ему стало страшно тоскливо и скучно. Пригрезилось, что уже сейчас он может проследить свой жизненный путь от студенческой скамьи до гробового камня на кладбище где-нибудь в спальном районе столицы. Проследить на примере десятков, сотен, тысяч людей, с которыми он, Уфимцев, сталкивается ежедневно в магазинах, автобусах, метро, на остановках и просто на улице…