Город. Хроника осады
Шрифт:
– Без тебя разберусь, – Миша постепенно приходит в себя и даже отдергивает руку от попытки помочь.
Вячеслав наблюдает за трогательной сценой, скептически скрестив руки на груди, да посмеиваясь.
– Альтруист, – улыбка играет на губах, но в глазах солдата все еще бушует пожар гнева. – Доиграешься ты с этим либерализмом, как и вся страна. Оглянуться не успеете, а они уже везде. Полезут из всех щелей, обратно не загонишь.
– Ты это, малец, – Григорий стоически не обращает внимание на драматическую позу товарища и льющийся водопад нравоучений, – дуй домой, пока еще чего худого не случилось. А про эти дела, – кивок на
Жилище Михаила располагается через пару кварталов. Так что добредает молодой и неудавшийся бунтарь с солнцем, уверенно отвоевывающим место в черте горизонта.
Вспоминая позор, парень всхлипывает и утирает сопливый нос рукавом.
"Ничего эти милитаристы непонимают, – упорно гнет свою линию шахтер, обиженный на весь мир. – Оболганный царизмом и потерянный класс. Чего стоит жестокая и не оправданная интервенция против трудового народа Курхистана"
К великому счастью хоть это горе-революционер в глаза драгунам высказать не догадался. Не иначе сработал инстинкт самосохранения. Даже миролюбие Григория имеет границы – командировка в горы останется для всех рваным рубцом на сердце.
Скрипит калитка и Михаил оказывается во дворе родного дома. Молодой человек ненадолго останавливается, глядя на строение. Добротное здание, с идеально подогнанными брусками. Братья и после смерти отца рук не опускают, из всех сил поддерживая, а местами и улучшая. Крышу увенчивает не какая-то солома, вечно пахнущая плесенью и протекающая, а (гордость Михаила) настоящая черепица. Вот и след умелых рук Анатолия – неоконченная резьба на оконных рамах. Петушки всякие, единороги и цветочки-ромбики. Тонко. Привыкший к кирке и лопате работяга так не умеет.
"Тольке нужно не сапоги драить, – засматривается парень на творение, – а ремесло развивать. Ну ничего, – подбадривает он себя, идя к порогу, – вот станем свободной страной, устрою его в школу"
Вздохнув и наконец улыбнувшись, Михаил тянет на себя дверную ручку...
– Ты совсем с ума сошел?! – обрушивается на несчастного вихрь непреодолимого женского гнева. – Ты хоть представляешь какой сейчас час?!
А парень еще питал иллюзии застать мать спящей. Куда там. Людмила поди всю ночь глаз не сомкнула, дожидаясь взбалмошное чадо. Она, с красными глазами и невероятно изможденная, живо однако вскакивает с табуретки, бросаясь к Михаилу и не прекращая тараторить.
Цепляющаяся за молодость женщина неизменно сдает позиции. Годы и тяготы овдовевшей семьи оставляют сеть морщинок под глазами. Выглядывает выбившаяся из расшитого цветками платками первая седая прядь. На матери посеревшее, выцветшее платье в горошек, хранимое и содержимое не смотря на бедность в идеально чистом состоянии.
Миша, вдавив голову в плечи и набычившись, пытается пройти без долгих сцен и объяснений. И шахтер еще считает себя сильным мужчиной и чуть ли не главой семьи. Одним рывком, схватив за локоть, Людмила останавливает нахала и заставляет развернуться к себе.
– Куда пошел? – противостоять материнскому гневу просто невозможно. – Ты что, робу порвал? Во что ты вечно ввязываешься...
Она ахает и закрывает рот ладонью – в порыве эмоций женщина не сразу замечает крупную ссадину на скуле чада. Глаза несчастной увлажняются. Как не старается Людмила, мальчикам не хватает мужского воспитания. Иногда она жалеет, что не отвечала на многочисленные ухаживания
после смерти мужа. Не до того как-то было, да и горе от потери не давало взглянуть вперед.– Это все твой директор, да? – всхлипывает она. – Чем он вам, детям, мозги то забивает?
Женщина старается из всех сил, но разбивая себя на куски даже вырвав сердце не в силах достучаться до растущего в сомнениях и внутренней борьбе сына. Михаил при упоминании шахтного директора наконец поднимает глаза на мать, вскинув гордо голову.
– Вадим Юрьевич достойный человек! – вспыхивает юноша огнем фанатизма. – Он говорит, один не должен решать за всех. Мы должны быть свободны. Мы и есть свободны, только боимся взять, хотя она так близка.
Людмила отшатывается и поспешно осеняет себя крестным знамением. Спаси Бог, не иначе ума сын лишился.
– А вот это, – брезгливо скривившись выдает шахтер, – мракобесие. Нет там никакого Бога!
– Да как ты..., – в конец не выдержав, по лицу женщины проходит волна праведного гнева.
Она подходит, занося руку для удара. И кончится большой и не поправимой бедой, кабы не скрипнувшая дверь. Оба отходят друг от друга, стыдливо опуская глаза.
– Вы закончили? – нахмурившись, Анатолий даже не пытается проявить чувство такта.
Младший (и похоже самый благоразумный член семьи) смотрит на мать и брата. Как же надоедают все эти перепалки. Неужели так трудно общий язык найти? Вздохнув, не надеясь получить ответ, продолжает:
– Вы новости то слышали? – Толька потрясает кипой еще не распроданных газет.
На мальчугана устремляются одновременно непонимающие и осуждающие взгляды.
– Ой, – хихикает он, высунув язычок и постучав по голове, вспоминая "недуг" родных. – Простите, запамятовал.
Анатолий садится на табурет, разворачивая газету. Парню приходится с минуту сидеть, шевеля губами в попытке хоть для себя правильно прочитать сложный текст.
– Царь Борис Брянцев, – мальчик воюет по слогам с каждым словом и местами даже путает буквы, – вчера вечером скончался...
Далее редакция кратко вдается в медицинские объяснения причины смерти. Но и без того совершивший литературный подвиг, Толя окончательно вязнет в непонятных терминах. И главное какова риторика. Царь. Ни государь, ни его царское высочество и прочая и прочая. Ни разу не упоминаемое так сухо, будто плевок на Симерийский престол. Словно речь о чем-то незначительном, достойном лишь краткого очерка в конечных колонках газеты.
Силы покидают Людмилу. Она делает шаг назад, другой и едва успевает схватится за край стола. Женщина медленно оседает, скользя ладонью по ножке, мутнеющим взглядом смотря в пустоту.
– Ура! – кричит, задыхаясь от переполнившей радости Михаил.
Лицо его, наоборот, сияет ясным солнцем. Он скачет по всей комнате и хлопает в ладони. Даже Анатолия пытается закружить в танце, весело смеясь. Вот только младший брат мало что понимает и как-то не охотно реагирует.
– Толька-Толька! – не перестает Михаил, тряся газетчика за плечи. – Свершилось!
– Что свершилось то? – по прежнему не доходит до мальчика, он даже злится начинает.
– Жизнь! – Миша и правда исходит лучами света. – Нет больше царя – мы себе сами голова. Жить будем, как за границей, как..., – он мечтательно закатывает глаза, – как люди. Только представь – ты в школу пойдешь, как и мечтал. Маме платье новое купим, да и сами больше обноски носить не будем.