Чтение онлайн

– Что, совсем достали?

– Один бы я еще справился. Но там же срочники, первогодки. Что бы мы ни сделали – все не так. Они нас совершенно издергали, не дают работать. Мы, оказывается, упиваемся своей властью. Мы позорим свою страну. А я вообще наци.

Его боль рикошетом ударила по мне, так что руль дрогнул в руках. Я перехватила баранку и легко коснулась его плеча.

– Больно?

– Я привык.

Что правда, то правда. Прозвище “наци” он снискал еще подростком в йешиве. За ледяное презрение к окружающим, доходящую до мании аккуратность и за то, что любая драка с его участием неизменно кончалась тем, что другая сторона извивалась от боли, лежа на полу.

– Малке не говори, хорошо? Не надо,

чтобы она обо мне это знала.

– Не скажу конечно. Но почему ты их не послал подальше? Что тебе мешает? Насколько я помню, с иностранцами в Хевроне ты не был вежлив.

– Ну ты сравнила! Иностранцы здесь в гостях! На какую вежливость могут рассчитывать люди, которые приехали в гости и гадят в углу? С ними один разговор – пошли абайта [232] на три буквы. Но Махсом Уотч еврейки и израильтянки. Они наши, я не могу их послать. Тем более что они похожи на тебя.

Шрага-бен-Акива-Стамблер, тебя девушки никогда не били за твои изысканные комплименты? Впрочем, какие девушки. Малка у него первая, она же единственная. Я готова на что угодно поспорить, что Нехама у Натана тоже первая и тоже единственная. Все-таки и у харедим можно научиться кое-чему.

– Чем они на меня похожи?

– Речь. Интонации. Слова.

Все правильно. Факультет журналистики Еврейского Университета в Иерусалиме.

– Все цивилизованного, что я мог им сказать, я уже сказал. Что они задерживают очередь, что мы все равно будем действовать по инструкции, а они могут хоть наизнанку вывернуться. Как ты думаешь, мне Малке рассказать или не грузить ее?

– Это ты решай сам. Вы с Малкой уже большие. Если хочешь моего совета – похвали то, что она приготовила. Она очень старалась.

– При чем тут еда? Если мне приготовили и на стол поставили, я уже благодарен. А все, что из рук Малки, – вообще вкус ган-эдена.

– Ты что мне это говоришь? Ты ей это и скажи.

Наблюдать за столкновением культур в этом семействе было куда как забавно. Шрага относился к еде как к топливу. В отцовском доме за столом царила такая обстановка, что все, чего он хотел – это уместись оттуда поскорее. Когда он десять лет назад поселился у меня, полгода прошло, прежде чем он понял, что никто не собирается его третировать и попрекать и не обязательно давиться едой стоя. Но ничем особо вкусным я не могла его побаловать потому, что не умела готовить ничего, сложнее шакшуки [233] . В моем поколении торчать у плиты сверх необходимого считалось мещанством. А Малка подходила к кухонной возне как к творчеству и даже немножко как к колдовству. В обычный ашкеназский куриный суп она клала то йеменский хайвадж, то какую-то дальневосточную экзотику вроде лимонного сорго или галангала. Как результат – уже вторую сырую и холодную хевронскую зиму мы переживаем без простуд.

На следующее утро я сидела в машине на обочине с гуш-эционской стороны блокпоста и наблюдала. Весь блокпост очень удачно просматривался с пригорка, а еще у меня был театральный бинокль. Изящная довоенная штучка. Моя бабушка, мать отца, была большой любительницей берлинской оперы. Она умерла в 1935-м, не дожив до всего этого безобразия. Огромная очередь, сдавленная двумя бетонными заграждениями, то разбухала, то сжималась, но двигалась с достаточно равномерной скоростью. Женская очередь стояла

отдельно, была совсем небольшой, и каждую женщину в будочке осматривала солдатка. Издалека я определила, что это солдатка, а не солдат, только потому что увидела роскошную рыжую косу, выбивающуюся из-под каски. Все-таки я горжусь им. Даже в этом балагане он сумел навести какое-то подобие порядка.

Наблюдательниц было три. Одна около мужской очереди, одна около женской, а самая главная бегала между этими двумя очередями и солдатами с какими-то листками в руках. Мне показалось, что я ее узнала. Когда-ты мы приятельствовали, учились вместе. Потом от нее ушел муж, тогда сногсшибательный молодой офицер. А спустя какое-то время он оказался у меня. Моя совесть чиста, я никого из семьи не уводила. Он вернулся к жене, дослужился до генеральских погон и продолжал свои походы налево. Уж тут я была совершенно не при чем. Шрага стоял ко мне спиной, наблюдательница напротив него и что-то кричала, я видела это по мимике.

Я вышла из машины и пошла в направлении блокпоста. Из солдат меня первым заметил худой смуглый йеменец с глазами-угольками из-под несусветно лохматых черных бровей. На его сообщение Шрага полуразвернулся, и я сделала большие глаза, надеясь, что он поймет. Через минуту тут будет полный Бродвей. А вы там, на галерке, то есть в очереди, запасайтесь попкорном. Сейчас евреи будут между собой выяснять.

– Всем привет, – лучезарно улыбнулась я. – Авива, ты меня узнаешь?

Еще бы она меня не узнала.

– Здравствуй, Офира. Мы здесь работаем.

– А я не мешаю, – я была само смирение. – Я тут только стою снимаю.

И демонстративно достала из сумочки мобильник. Видеокамеры в нем не было, но этого им знать совсем не обязательно. Видели бы вы эти оскорбленные в лучших чувствах лица. Наверное, они думают, что пользоваться видеокамерой умеют только интеллектуальные и этические сливки нашего общества, представленные организацией Махсом-Уотч.

– Офира, я же сказала, мы работаем.

– А я сказала, что у меня и в мыслях нет вам мешать. Кстати, как твой генерал поживает?

При слове “генерал” трое солдат-первогодков – два парня и девушка – изумленно переглянулись. Шрага продолжал стоять неподвижно, как статуя Командора в пьесе Мольера. Авива обиженно поджала губы. А я как ни в чем не бывало продолжала:

– Если бы ты меньше занималась политикой и больше собственным мужем, он бы у меня в постели не кувыркался. А молодой он был очень даже ничего.

Я понимаю, что опустилась до перехода на личности и абсолютно непотребного поведения. Мне не важно, Шрага стоит на этом блокпосту, или Ронен, или чей-то еще сын. Или дочь. Но пока у меня есть силы, никто больше не сделает им больно. Я не дам. Пусть Авива ищет какие-то другие каналы для выражения своего идеализма.

– Мы с тобой на одном курсе учились, Авива. Я тоже умею держать в руках видеокамеру и кое-какие знакомства у меня остались. Я буду регулярно здесь появляться и записывать. Каждая ваша грубость, каждая провокация будет растиражирована и всем показана.

– Офира, ты что, правой стала?

– Я не левая и не правая. Я просто люблю своих. Своего сына и своих внуков. И вот этих детей, которым в университете учиться и в дискотеках отплясывать, а они стоят здесь и защищают всех нас.

– Твой сын от тебя сбежал.

Я было перегнулась пополам, но вовремя выпрямилась. Я ударила ее где больнее всего, она ударила меня. Все честно. Все правильно. Ронен сбежал от меня, но он никуда не делся от еврейского народа. Он приезжает на сборы. Он привез мне Хану-Адель, аж целых два раза. А ее сын уехал в Канаду и женился там на француженке. Ну и кто после этого фраер?

– Я сделала ошибку. Я не намерена ее повторять. А вот ты из своих ошибок урока так и не извлекла. Все, Авива и вы, девушки. Все что я хотела вам сказать, я сказала.