Чтение онлайн

– Он же еще не такой старый. Неужели вы не можете подождать? Какая разница, депортируете вы его сейчас или через пять лет. Розмари окончит школу и уедет в колледж. В конце концов, есть другие нацисты.

В начале этого монолога на лице Розенбаума было написано “это она что, серьезно?”, но услышав про других нацистов, он весь подобрался и спросил:

– Вы кого-то конкретного имеете в виду?

Я протянула ему папку бумаг. Перед тем, как сюда явиться, я три дня просидела в Национальном архиве, копаясь в пыльных коробках и читая бесчисленные газеты на диафильмах. Только на основании материалов в открытом доступе (пусть пылящихся на архивных полках), я составила список немецких медиков, инженеров, конструкторов, которых американцы после войны взяли себе на службу. Все они занимали высокие посты в лагерях, все делали свои открытия на костях людей в полосатых пижамах. Куда там какая-то шавка-охранник, озабоченная только своей жалкой никому не нужной жизнью и содержимым

собственной миски.

– Вот взгляните… Артур Рудольф… Возглавлял производство ракеты Фау-2 в Доре-Мительбау… сейчас подвизается в НАСА, разработал ракету Першинг и ракету Сатурн-пять. Губерт Стругхольд… доктор медицины… проходил свидетелем по Нюренбергскому делу врачей… ставил эксперименты на заключенными в Дахау… Научный директор отдела космической медицины, опять же в НАСА… Барон Отто фон Большвинг… функционер нацистской разведки в Румынии и Греции… заместитель Эйхмана… завербован ЦРУ… получил американское гражданство [188] .

– Вы хотите сказать, что правительство США прикармливало бывших нацистов?

О святая наивность! Он совсем как моя внучка, совсем как те девочки, с которыми я сидела в тюрьме Парчман. Дэвид тоже был такой же, пока несколько лет спецопераций в джунглях Вьетнама и Лаоса не поубавили его идеализма.

– Эли, – спросила я как можно мягче. – Сколько вам лет?

– Двадцать шесть, мэм. Но это к делу не относится.

– Разумеется, не относится. Но неужели вы так и будете гоняться за мелкой рыбешкой, потому что ловить крупную вам слабо? Я оставляю вам информацию, которую мне удалось разыскать, и делайте с ней, что хотите. Возможно, она отвлечет от Иманта Стауверса внимание вашего начальства. Но если моя внучка погибнет, то часть вины ляжет на вас.

Я прекрасно понимала, что говорю неправильные, несправедливые, аморальные вещи. Я могла только надеяться, что он по молодости и неопытности не сумеет адекватно оценить мое поведение, что он поймается “на слабо”. Имант Стауверс уже и так сильно испортил мне жизнь. Почему за его наказание должна платить своей жизнью одиннадцатилетняя Розмари? Как я посмотрю в глаза сыну, если не уберегу ее? В этой войне все средства хороши.

Отдел особых расследований отозвал свой иск о лишении Иманта Стауверса гражданства из федерального суда на основании какой-то юридической тонкости, сути я не поняла. И тут началось самое ужасное. Стауверс наконец нашел объект мести за свою разрушенную, загубленную жизнь. Слишком поздно я осознала, что в сделку с дьяволом вступать нельзя, все равно останешься в дураках. Похоже, у него не было в жизни других занятий, кроме как ходить за мной, мерзко улыбаться и вспоминать свои гулянки в Доре-Мительбау. От его воспоминаний мне было гораздо хуже, чем от собственных, пока Розмари была в школе, я часами стояла под душем, не в силах отмыться. Я почти перестала есть, потеряла вес. Даже переехать в другое место я не могла, потому что это означало бы оторвать Розмари от школы и от соседок, которые любили ее так, как я была не в силах. Дэвиду я тоже не могла сказать, потому что это значило признаться в том, чем я в лагере занималась. Я не могла засесть дома, надо было ходить на работу, на почту, в банк. Ничего не могла. Только бояться оглянуться

через плечо и увидеть там эту помесь Франкенштейна и египетской мумии.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивала я его. – Почему она так дорога тебе, твоя никчемная жизнь? Ведь тебя никто не любит, ты никому не нужен. Зачем ты вообще по земле ходишь?

– Да? А кто виноват в том, что я один? Ты и этот недоносок. Ненавижу вас обоих и племя ваше поганое ненавижу. Тоже мне, единственные жертвы войны.

– Ты мне ничего нового не сказал. Ты ненавидишь нас потому, что немцы тебе велели. Подумай, куда ты денешься после смерти. Ты никогда не был воином. Ты гнобил слабых, чтобы угодить сильным. Твои хозяева уйдут в ад, а твои жертвы уже в раю. Но таких, как ты, нигде не хотят. Только на цепь и в сумасшедший дом.

– Это тебя я доведу до сумасшедшего дома. Даже если это дело станет последним в моей жизни.

Через полгода я осознала, что пока он не умрет, мне не будет покоя. Там, где Рувен проявил силу, я проявила слабость, и теперь за это расплачиваюсь. Если я сама не могу от него избавиться, то надо обратиться за помощью. К людям, похожим на Рувена. К тем, кто не оглядывается на власть предержащих и не интересуется общественным мнением. К тем, для кого слова “никогда больше” не просто лозунг, а прямое руководство к действию.

Я сидела в приемной и ждала. Он вышел и пригласил меня к себе в кабинет. Голова закружилась под острым пронизывающим взглядом, хотя ростом он был едва ли выше меня. По привычке я сжала вместе запястья и не отрываясь смотрела поверх его головы. Там висел черный флаг с желтой эмблемой. Сжатый кулак на фоне шестиконченой звезды. Потом я перевела взгляд на него. Такое энергичное молодое лицо, а борода уже седая.

– Я вас слушаю.

– Вы… Лига защиты евреев. Я прошу у вас защиты.

– Лига это больше, чем я. Я обычный еврей, просто говорю то, что никто не хочет слушать, и задаю неудобные вопросы. Так что у вас?

– Меня преследует человек, служивший в 19-й пехотной дивизии Ваффен СС. Он был охранником в Доре-Мительбау. Я была там в заключении.

– Что он от вас хочет?

– Любви и ласки, – я с вызовом на него посмотрела. – Я работала в борделе. Нет, я не пошла туда добровольно, если вам и это надо разжевать.

– Я не думаю о вас плохо, – ответил он спокойным тоном человека, привыкшего иметь дело со взвинченными неадекватными собеседниками. – В конце концов с Диной тоже случилась неприятность, но это не помешало ее братьям вернуть ее домой и отомстить за нее. Мы обязаны сделать для вас во всяком случае не меньше. Где эта гнида живет?

– Понятия не имею. Работает в школе, где учится моя внучка. Завхозом.

Услышав про внучку, он посмотрел на меня оживленно и заинтересовано. Сама мысль о том, что человек с такими отметинами на руках, как у меня, имеет потомство, была ему в радость.

– А почему в государственной школе, а не в еврейской?

– Почему Имант Стауверс не работает в еврейской школе?
–  прикинулась дурочкой я. Не хотелось говорить ему неприятные вещи, но оправдываться за существование Розмари я не перед кем не стану. Мой сын храбро и честно служит своей стране и не бросил своего ребенка на растерзание Вьет Конг. Я во многом была не права, но за сына мне не стыдно.

– Машина у него есть? – он неглупый человек, этот раввин с пистолетом. Он понял, что я не хочу обсуждать еврейское образование Розмари и перешел к делу.

– Я не видела. Но он говорил, что ездит рыбачить куда-то на север штата Нью-Йорк.

– Ждите от нас звонка. И ничего не бойтесь.

Звонка не последовало. Пришло письмо, вернее, вырезка из газеты – провинциальной газеты, одной-единственной в маленьком городке в округе Патнам, штат Нью-Йорк. Там сообщалось, что пожилой одинокий турист из Нью-Йорка сел в арендованную машину, и она взорвалась. В размеренной, скудной событиями жизни маленького городка это выглядело как зловещая тайна. Тайком от Розмари я пошла в школу в разгаре летнего ремонта и заглянула в подсобку для завхоза. Там сидел веселый пузатый мексиканец.

И снова я сижу в кабинете под черным флагом с желтой эмблемой. Сижу и плачу, и не могу найти слов, чтобы выразить, как я благодарна. Он смотрел на меня ласково и снисходительно, и терпеливо ждал, пока я скажу что-нибудь вразумительное.

– Я чувствую себя освобожденной… Я не чувствовала себя так с мая сорок пятого. Чем мне отблагодарить вас?

– Ничем. Ребята исполнили одиннадцатую заповедь – “никогда больше”.

– Их не поймают?

– Не должны. Мы обкатали этот метод в Шхеме и Рамалле [189] , и в вашем случае все прошло без затруднений. И потом, они по идее уже должны быть в Израиле, а Израиль их не выдаст.