Чтение онлайн

– Я счастлив, что у нас тобой внучка, Юстина. От этих обормотов я уже никакой радости не ждал.

– Шэрон… тебе не писала?

– Последний раз на День Отца. Три… нет, четыре года назад.

– Хочешь, я ее приведу?

– Кого, Шэрон?

– Нет, Розмари.

– Нет, не хочу, – лицо болезненно задергалось, стало видно, как слова отстают от мыслей и как это его раздражает. Он овладел собой и уже спокойнее продолжал: – Ты должна заботиться в первую очередь о ней. Это заведение не место для ребенка. Тем более для ребенка, который уже перенес не мало.

– Но я-то могу приходить?

Я приходила. Вывозила его гулять в парк, притаскивала книши и голубцы из еврейского ресторана на углу Второй авеню (“совсем как у мамы”),

докладывала о результатах бейсбольных матчей его любимой команды и школьных успехах Розмари. Просто держала его за руку. Как будто не было ни его бесконечных любовниц, ни его авторитарной мамаши, ни тех злых слов, которые мы друг другу наговорили, ни моей холодности, ни моей – пусть неосознанной, пусть невысказанной – но все-таки измены. Просто два старых, не очень здоровых человека раскаялись в своих ошибках, которые всем так дорого обошлись. Раскаиваться вдвоем не так страшно.

Даниэль умер спустя четыре года, во сне, мирно и спокойно. Последний в моей жизни бой мне пришлось принять уже без него.

Два года назад вечером я сидела дома одна. Розмари околачивалась у соседок, кажется они смотрели по телевизору конкурс Мисс Вселенная-81. Раздался звонок в дверь. Посмотрев в глазок, я увидела пожилого, интеллигентного вида мужчину в кепке европейского покроя. Такой не может быть грабителем, возможно, он потерялся и ищет нужную квартиру. У нас пол-дома из Европы, а когда-то был весь дом. Я открыла дверь и в следующую секунду отлетела к стене. Щелкнул дверной замок. Неужели все-таки грабитель? Плохие же времена настали, если этим промышляют не только черные хулиганы из гетто, но и пожилые эмигранты из Европы.

– Не узнаешь, Юстина Гринфельд?

Да такие дедушки по Европе табунами ходят от Варшавы до Лондона. Почему я должна знать именно этого? И почему он говорит по-немецки?

– Не узнаешь. Тринадцать лет в рабстве и все по твоей милости. На урановых шахтах. И били все, кому не лень. Били, били. Отдадим его русским. Теперь узнаешь?

Господи, да я бы и думать про него забыла, если бы Рувен не взял меня тогда за руку, если бы не сказал, что я чиста. За все в жизни надо платить. За двадцать секунд счастья. Я подняла ледяные пальцы к наглухо застегнутому вороту своей блузки и принялась медленно расстегивать, не отрывая от него глаз.

– Ты пришел развлечься? Молодость вспомнить? Ну давай. Если сможешь, конечно.

– Ты дура или притворяешься? Тебе же сказали – урановые шахты. Я ничего не смогу. Теперь ты понимаешь, на что ты меня обрекла? У меня ни жены, ни детей.

Наверное, у Рувена много детей и внуков. У религиозных всегда так. Я ничего не знала о нем, но надеялась, что он получил семью по Торе, такую, как ему хотелось.

– Чего ты хочешь? Чтобы я тебя пожалела?

– Да на… мне твоя жалость. Мне нужно от тебя кое-что другое. Меня продолжают преследовать. Как будто я свое уже не отсидел. Я получил официальное письмо, что меня хотят депортировать из страны. Обратно в Латвию.

– Да как ты вообще в Америке оказался?

– А ты надеялась, что я сгнию за железным занавесом? Я перешел финскую границу. Финны меня не выдали, но и оставить у себя не смогли. Если американцы выдадут меня Советскому Союзу, то второй раз меня точно в живых не оставят.

– И правильно сделают.

– Ты не права, Юстина. Очень не права. Как ты думаешь я тебя нашел? С некоторых пор я работаю в школе завхозом, а ты пришла туда на родительское собрание, еще весной. Меня любопытство разобрало, стал расспрашивать. Привез тебе сын из Вьетнама сувенир, ничего не скажешь. Хорошая девочка, вежливая. Всегда готова помочь, а укромных углов в школе много.

В самом деле решил тряхнуть стариной? Ему не впервой детей убивать. У Рувена много внуков, а у меня Розмари одна-единственная.

– Но тебя посадят.

– Конечно, посадят. Я сам в полицию сдамся. Посадят в американскую тюрьму. Человек с головой и с руками и в тюрьме может неплохо

жить.

– Что тебе от меня надо?

– Мне надо, чтобы ты написала в эту жидовскую шарашку при министерстве юстиции. Написала заявление, что в Доре-Мительбау я спас тебя из борделя и укрывал.

– В какую еще шарашку?

Он протянул мне конверт.

– Здесь копия извещения о депортации. Не тяни с этим делом, Юстина. Во второй раз я русским не сдамся, даже если мне придется отстреливаться из-за горы трупов. Твоя внучка умрет первой.

Хлопнула дверь. Как будто не было его, только конверт остался в руках.

Уважаемый мистер Имант Стауверс,

Настоящим извещаем вас, что на основании статьи 8, параграфа 1451(а) Кодекса Соединенных Штатов возбуждено дело о лишении вас американского гражданства, полученного незаконным путем в результате сокрытия вами решающих обстоятельств вашей биографии, делающих вас автоматически не подходящим под закон о предоставлении беженцам гражданства США. В случае потери вами гражданства вы будете депортированы по месту прежнего жительства.

Министерство юстиции США

Отдел особых расследований

Эли Розенбаум [187]

Сделав над собой усилие, я отправилась к миссис Островиц просить, чтобы Розмари у нее несколько дней переночевала. Потом села на поезд и отправилась в Вашингтон.

Добиться приема у Розенбаума труда не составило, я только перечислила серкретарше все лагеря, в которых сидела. Он принял меня в своем маленьком кабинете, до потолка заваленном книгами и бумагами на всех европейских языках. Высокий и нескладный, он умудрялся смотреть на меня снизу вверх, как благочестивый католик на статую Девы Марии. Я и такие как я тени прошлого с номерами на руках были смыслом его жизни. Ради нас он, выпускник юрфака Гарвардского университета (вон диплом на стене), не пошел делать большие деньги в частную фирму. Ради нас он расследовал преступления тридцатилетней давности, совершенные за пределами США. Ради нас.

Я рассказала ему все как есть. Про бордель, про DP-лагерь, про Розмари-вторую.

– Я напишу то, что он требует. Иначе он убьет мою внучку.

– Конечно, напишете. Но это ничего не изменит. Он все равно будет лишен гражданства и депортирован.

– Но неужели нельзя посадить его в тюрьму здесь, раз он так не хочет возвращаться в Советский Союз? Русским он действительно все долги уже заплатил.

– Миссис Гринфельд, мы не имеем полномочий сажать их в тюрьму здесь. Преступления были совершены за пределами США. Все, что мы можем, – это лишить гражданства и депортировать. Закон такой.

– Как вы его нашли?

– Его на улице узнал бывший узник Саласпилса. И пришел к нам.

– Но когда он поймет, что мое письмо не принесло пользы, он все равно убьет Розмари. Неужели нельзя его за это посадить?

– За что? За угрозы? Это легкая статья, его отпустят под залог и гуляй себе. Власти штата не начинают чесаться по-настоящему, пока труп не лежит. Неужели вам вашу внучку негде временно спрятать?

Если бы можно было. Но с тех пор, как русские вошли в Афганистан, Дэвид не вылезал из командировок.