Город на холме
Шрифт:
Железная дверь с лязгом закрылась. Студентки окружили нас.
– Вы их победили!
– Это честь с вами в одной камере сидеть!
– Расскажите всем, что здесь творится!
Вот как раз этого Барнетт и не хотел. Не хотел, чтобы я выходила к журналистам и проводила ненужные параллели, бросающие тень на штат Мисиссипи. Но я ему ничего не обещала.
Ко мне протиснулась та самая брюнетка со шрамом на лбу. Звали ее Либби. Она застенчиво дотронулась до моей руки.
– Я обязательно про вас своей тете расскажу. Она тоже оттуда. Она мне говорила: не езжай, все равно гоим договорятся, а ты крайней окажешься, и тебе же по голове настучат.
– Ну, кое в чем твоя тетя права… – начала я. Все засмеялись.
Тут
– Ну, чему вы удивляетесь? – донеслось с противоположной койки. – Она в самых зубах у дьявола побывала. Вон, шрамы на руках остались. Люди сами себе на земле ад творят.
В этой больнице не хватало всего, но были лекарства, и Розмари встала. Мы вернулись в Нью-Йорк. В сентябре дети начали новый учебный год. И в сентябре же Всеамериканская торговая комиссия под угрозой закрытия обязала все железнодорожные и авто-вокзалы снять таблички “white only” и “colored only”.
Дэвид уже заканчивал школу, но не делал никаких шагов, чтобы поступить в колледж. За неделю до выпуска Даниэль вызвал его на ковер, а я подслушивала за дверью.
– Ты что лоботрясничаешь? В армию захотел, в казарму?
– А хотя бы и так. Тебе можно, а мне нельзя?
– Сравнил. Я пошел служить, имея образование и профессию. А ты загремишь обычным пехотинцем во Вьетнам, как эти.
Повисла пауза.
– Что значит “как эти”, отец? Кто “эти”? Просвети меня, раз уж мы с тобой беседуем.
“ Ты прекрасно знаешь, кто. Те, кому родители не дали тех возможностей, что я дал тебе.
– Да провались ты со своими деньгами! Быть отцом значит не только выписывать чеки. Я не собираюсь прятаться в колледже, да еще на твои деньги, пока мои сверстники из бедных семей идут воевать. Я себя уважать не смогу, как ты не понимаешь!
– Твою мать это убьет. Ты бы ее пожалел.
– Много ты ее жалел? Чья бы корова мычала. Весь город знает, кого ты водишь в этот дом и зачем. Я не хочу здесь оставаться, мне надоело ваше вранье. Тоже мне, добропорядочное американское семейство. Мать никак не возьмет в толк, что мне уже не восемь, а восемнадцать.
Что мне делать? Разубеждать его? Действительно, чем старше он становится, тем больше я за него боюсь. Бедный мой сын, он готов ехать во Вьетнам, лишь бы не жить с нами. Но он уже не мальчик. Он мужчина. Пусть поступает, как считает нужным, я не вправе ему мешать. Все, что я могу для него сделать – это не грузить его чувством вины.
В течение последующих нескольких лет Дэвид не ступал ногой на американскую землю. Мне приходили открытки из Таиланда, Японии, Австралии, Сингапура. Там он проводил свои отпуска. А в остальное время бегал по джунглям. Я сидела на полу в его комнате, перебирала пальцами открытки, переводила взгляд с истрепанной бейсбольной рукавички в мусорной корзине на модель авианосца “Энтерпрайз” на столе.
Когда через два года Шэрон объявила о том, что поступила в университет Беркли в Калифорнии, я уже не удивилась. В отличие от брата, Шэрон как раз не возражала, чтобы отец тратил на нее деньги, более того – крутила им как хотела. Она тоже присылала открытки, и я слишком поздно обнаружила за фасадом избалованной девочки человека, ищущего опору для своей души и приложения для своего идеализма. Слишком поздно. Последняя открытка от Шэрон пришла на День Матери 1972 года.
Проводив Шэрон на западное побережие, Даниэль и я поняли,
что причин жить под одной крышей у нас не осталось. Я уехала в Бруклин, он остался в пригородном доме и зажил весело. Официально мы не разводились, чтобы сохранить за мной часть его пенсии.Розмари умерла от рака шейки матки в конце 74-го. Как тогда, в Джексоне, я сидела ночами у ее кровати. Майки, к тому времени поступивший на юридический факультет, приходил каждый день. От него отчаянно пахло бензином – подрабатывал на бензоколонке. Пока его не было, Розмари наконец рассказала мне, кто был его отец. Еврей из Европы с такой же отметиной на руке, как у меня. Надо же умудриться найти такого в штате Мисиссипи. Почти тридцать лет назад – куча мешков за прачечной, звуки аккордеона в летнем воздухе и мальчик из йешивы, сказавший мне: Я тоже тебя люблю. Почти тридцать лет Розмари ждет от меня этих слов. Больше ей не придется ждать ни одной минуты.
Дэвид объявился летом следующего года. Оказывается, он женился на вьетнамской женщине и у него растет дочь. Мать и девочка поехали в Америку порознь, но добралась только девочка. Хонг Хан. Пусть много лет спустя, но он пришел ко мне. Не к Даниэлю, со всеми его деньгами и возможностями. Ко мне. У меня, еще не достигшей пенсионного возраста, доходы ограничивались заработками бухгалтера от случая к случаю и компенсацией из Германии. Я знала, что многие не прикасаются к немецким деньгам, оплаченным кровью и мучениями близких людей. Но я работала на концерн Мительверк, потом на концерн Лензинг. Почему они должны получить выгоду от моего труда и ничем за нее не заплатить? Это не порядок.
В первый раз увидев Хонг Хан, я поняла, что с такой экзотической внешностью ей на отцовской базе в Южной Каролине даже появляться опасно. Допустим, они сняли таблички с вокзалов, но ведь расистами быть не перестали. Да и ломать язык, произнося вьетнамское имя, никому не охота. Эта война окончилась для нас позором, ее все хотели как можно скорее забыть. С внешностью ничего не сделаешь, пусть хоть имя будет американское. Она смотрела новости по телевизору, тщетно пытаясь отыскать среди беженцев свою мать. Ни на что меньшее она не была согласна, а я ничем не могла ей помочь.
Она стала все чаще пропадать у соседок. Это были утомительно шумные, бесцеремонные женщины, сильно напоминавшие мне покойную свекровь. Ост-юден и в Америке ост-юден. Да, я понимаю, что появись в Белом Доме новый Гитлер, меня бы с ними посадили в один вагон. Никто не понимает этого лучше, чем я. Но общаться с ними было выше моих сил.
Может быть, я бы и посвящала Розмари больше времени, но через год после ее появления в моей жизни на меня упала еще одна бомба. Позвонили из отдела соцобеспечения и спросили, не я ли жена Даниэля Коэна. На мой вопрос, в чем дело, мне сказали, что Даниэль перенес инсульт, у него отнялись ноги и большая часть речи, а очередная любовница быстренько сдала его в дом престарелых, предварительно сняв все деньги с текущего счета. Дом престарелых был далеко, машину я не водила. Даниэль сидел в коляске очень прямо, а лицо сохранило свою породистую красоту, которая в свое время не один десяток женщин свела с ума. Чарльтон Хестон [186] да и только. В следующие пять минут я поняла, что с речью тоже все в порядке, немножко смазанная, но понять можно, я все-таки прожила с человеком больше двадцати лет. А вот с ногами беда. Даниэль не мог скрыть своего удивления, возможно, он ожидал увидеть кого-то из детей, но уж во всяком случае не меня. Не дожидаясь приглашения, я села рядом и стала рассказывать про Дэвида и Розмари-вторую. Он скупо улыбнулся.
186
Голливудский актер, прославившийся исполнением эпических и героических ролей.