Чтение онлайн

Мы с отцом остались вдвоем. Теперь мне достались вся его нежность к маме, скорбь по ней и чувство вины. Он никогда раньше не просил меня о помощи, а теперь стал просить. Принести чаю, погладить рубашку. Это были именно просьбы, а не приказания, и я управлялась. Тема моего замужества была закрыта всерьез и надолго. Пианино стояло под чехлом, я боялась к нему подойти. Боялась услышать мамин голос за спиной: сосредоточься, Рания, левая рука у тебя привирает.

Через несколько месяцев объявился Тахрир и поставил нас в известность, что женится на дочери одного из своих преподавателей.

– Может, теперь за ум возьмешься, – сухо бросил отец.

Он бы еще много чего сказал, но ему все-таки хотелось понянчить внука на старости лет, а от меня этой радости,

он понял, что не дождется.

Тахрир был счастлив и таки взялся за ум, стал помогать отцу в конторе. Он был по уши влюблен и каждый день уверял меня, что его будущая жена мне понравится, и мы заживем душа в душу. На свою и на мою беду он принял за любовь восхищение твердостью этого семейства в исламе и их заслуги перед сопротивлением.

После свадьбы Амаль переехала к нам и для меня настали тяжелые времена. Запертая дома, я проводила с ней больше всех времени. Она не дала мне дотронуться до своего лица. Она кричала на меня, придиралась, обзывала и учила жизни. Она прятала мои вещи и кассеты. Я не жаловалась ни отцу, ни брату, и это бесило ее сильнее всего остального, потому что было не понятно. Зато она постоянно жаловалась, что я слушаю европейскую и американскую музыку, пропускаю намаз и на кухне от меня больше беспорядка, чем пользы. Отец сурово осаживал ее, она замолкала, выжидала и через какое-то время опять начинала свою волынку. Я не была совсем уж безответной овечкой и не могла отказать себе в удовольствии выставить Амаль напыщенной дурой, повторяющей чужие мысли, потому что свои там даже не ночевали. Тем более, что поводы для этого она давала мне постоянно.

– Вот вчера ты сказала, что борьба за освобождение Палестины - это обязанность каждого мусульманина и мусульманки. Тогда почему другие мусульмане нам не помогают?

Или:

– Если мы воюем ради ислама, значит, христиане не настоящие палестинцы?

Или:

– Если мы все одна мусульманская умма, значит, любой национализм это грех?

Или:

– Чем мы отличаемся от палестинцев, живущих на восточном берегу Иордана? Только тем, что нами правят евреи, а ими правит саудовская династия, которую англичане им навязали?

Амаль была не сильна в этих материях, она, хоть и зрячая, прочла за всю жизнь полторы книжки, считая Коран. А я все чаще задумывалась, какое место в моей жизни и в жизни вообще занимают религия и национальность. В исламе от женщины требуется только одно – не опозорить семью не подобающим поведением. Ну до чего же плоско и скучно! Человеческая личность сводится к тому, что между ногами. Когда-то арабы были интеллектуальным авангардом человечества, писали бессмертные стихи, делали открытия, и в отличие от тогдашних европейцев – мылись регулярно. Почему мы отстали? Почему весь остальной мир нас иногда боится, иногда заискивает (когда нефть нужна), но в основном презирает, а о том, чтобы уважать нашу когда-то великую культуру и речи нет? Почему мы вечно воюем между собой и на наших конфликтах греют руки все, кому не лень? Почему евреи – толпа беженцев из разных стран, не имеющая никаких объединяющих признаков – сделали себе страну? Да, они сделали ее на нашей земле, но для страны нужно что-то большее, чем земля. Этого чего-то у нас нет. Нынешние границы арабских стран продиктованы нам завоевателями и колонизаторами, как в той же Иордании, например. Нам с седьмого века внушают одно – покорность, покорность и еще раз покорность. Причем всем, не только женщинам. Никто из нас по-настоящему не свободен. Наши жизни принадлежат хамуле от рождения и до смерти. Неужели нельзя быть самой по себе и самой решать, как правильно? Если бы Аллах хотел создать цивилизацию-улей с рабочими пчелами и одним на всех разумом, наверное, создал бы. Плохо то, что наши роды и кланы без конца между собой грызутся и не могут объединиться. А евреи – это одна большая хамула [151] . Уверенность в собственном превосходстве склеивает их намертво. Аллах создал все человечество, а у евреев, оказывается, на Него особые права. После четырех тысяч лет такой промывки мозгов просто удивительно, что среди них иногда попадаются нормальные люди, вроде Хиллари или того же Баренбойма. Память уносила меня в

назаретский сквер, и от сознания, что хоть кого-то в этой жизни интересуют более возвышенные вещи, чем семейная честь и племенная принадлежность, радостные, очищающие душу слезы проливались легко и без усилий.

Мы с Амаль, нагрузившись покупками, шли по улице Шухада. В это время суток солнце светило на палестинскую сторону. За спиной у нас послышались оживленные голоса, по теневой стороне улицы шла группа поселенцев, вернее, поселенок. На звук я уловила не меньше двух катящихся детских колясок. Амаль с неожиданной для беременной прытью втиснулась между мной и стеной. Я сжалась, ожидая удара, но ни камня, ни плевка не последовало. С той стороны улицы послышалась тихая песня:

Ain’t gonna let nobody turn me aroundTurn me aroundTurn me around

Она. Она узнала меня. Она дает мне сигнал, что нечего бояться.

I'm gonna keep on a-walkin', keep on a-talkin'Marchin' up to freedom land,

– продолжила я.

– С ума сошла! – зашипела Амаль. – Кто же это поет на улице?! Как тебе не стыдно!

А тебе не стыдно, Амаль, что кусочек того, что ты могла бы мне дать, любви старшей сестры, я получила у врагов? Что ты подставляешь меня под камни, а она меня закрывала?

В пустом доме напротив нашего поселились две пожилые американки и одна канадка из СРТ. Закупались мы, собственно, для праздничного обеда. Даже в таком печальном месте, как Тель Румейда, превращенном евреями в тихий город призраков, наше традиционное гостеприимство никто не отменял. Я умело выполняла роль хозяйки и смягчала при переводе реплики Амаль, чтобы она не выглядела уж совсем дурой. Она, конечно, дура, но я не хочу, чтобы чужие люди об этом знали и над нами смеялись. Постепенно я запоминала голоса. Грудной, воркующий – это Мэри, медсестра на пенсии из Северной Каролины. Звонкий, немножко визгливый, с взлетами интонаций в конце каждого предложения – это Эрика, профессор истории феминизма из Калифорнии. Бланш – бывший авиадиспетчер откуда-то из северного Квебека – за весь вечер сказала буквально пару слов. Или стеснялась акцента, или привыкла молчать в одиночестве в своей диспетчерской, или просто предпочитала слушать, а не разговаривать.

Такие разные, они все три напоминали мне Хиллари и Умм Кассем. Оптимизмом и наивностью, не знающей компромиссов уверенностью в абсолютной ценности любой человеческой жизни и ответственностью перед небом за каждое слово и каждый шаг. Им доставалось ото всех. От поселенцев, от солдат, от полиции, от наших фанатиков и хулиганов. Я стала прятаться в их квартире от Амаль, благо всех дел там было дворик пересечь. Эта квартира стала для меня перекрестком, откуда началась дорога, по которой не возвращаются.

Мы сидели за кофе с пирогом, и Эрика рассказывала, как в глубокой юности протестовала против конкурса красоты. В ее описании конкурс красоты выглядел унижением почище блокпостов. Это было скорее похоже на невольничий рынок оттоманских времен. Кстати, для тех, кто любит сравнивать Восток и Запад, оттоманская империя отменила рабство в 1830-м году, намного раньше американцев. Правда, этот фирман касался только белых рабов, но их было больше, чем чернокожих.

– Эрика, они что, сироты?

– Почему сироты?

– А где их родители? Неужели им все равно, что их дети выставляют себя на позорище?

– Чувство собственного достоинства у каждого человека должно быть свое. Женская сексуальность не должна контролироваться патриархальной семьей.

Пока я это обдумывала, в дверь постучали.

– Кто там?
–  крикнула Эрика.

– Свои, – сказал по-английски мужской голос. – Мадам Бланш, я вам паука принес.

Велик Аллах над нами, это какой-то дурдом на каникулах.