Чтение онлайн

– Марван меня достал. Он по десять раз в день рассказывает мне, какая ты красивая, и спрашивает, какие подарки тебе нравятся.

Да, мама кое в чем права. На свое пособие от комитета палестинских беженцев при ООН Марван сможет купить мне одну клавишу от пианино.

– Я приеду за тобой и посидим где-нибудь в кафе в Н-1.

– Отец разрешил? – удивилась я. – Почему вы не можете прийти к нам?

– Потому что Марвану опасно соваться в Н-2. Ты поняла?

Еще бы не понять. Значит, он в розыске, евреи его ищут.

И вот мы сидим в кафе втроем. Подразумевается, что за честью сестры брат проследит, иначе за него самого никто девушку из приличного дома не отдаст. Если бы не моя слепота, нам бы не дали прикоснуться, но сейчас Марван держит мою руку под столом. У него каждый палец как два моих, кожа жесткая. Месит бетон на какой-то стройке. Он ни разу в жизни

не слышал пианино. Так хочется ему сыграть. Я повернула голову, не будучи уверенной, что смотрю на него.

– А почему евреи тебя ищут?

– Чем меньше будешь знать, тем крепче будешь спать, – как-то очень быстро ответил Тахрир.

– Пока нечем хвастаться, Рания, – сказал Марван, гладя меня по руке.

– А когда будет чем? – спросила я, настырная.

– Когда евреев не будет, – я даже не поняла, кто из них двоих ответил, такой чужой был голос, столько в нем было металла.

Неужели он и со мной когда-нибудь будет разговаривать таким голосом и с такими интонациями? Да я умру на месте от горя и от страха. Второй раз в жизни рядом с ним сижу и уже влюбилась. Нельзя так. Мама права, мне не место в лагере беженцев. Я не привыкла к крикам, родители никогда раньше не выясняли отношения на повышенных тонах. У его матери такой голос, что штукатурка со стен сыплется. Я умею приготовить красивый стол, грациозно подать чай и развлечь гостей на пианино, но я не приучена вкалывать. В нашей семье жены и дочери всегда служили украшением, а вкалывала прислуга.

Во дворе нашего дома Тахрир за мной не уследил, и я больно ударилась обо что-то твердое. Несколько секунд я ощупывала сей объект и поняла, что это стиральная машина. Как обычно, поселенцы выбросили нам во двор неисправную технику. Ну почему нам в Эль Халиль сливают со всего Израиля такие вот помои? Кем надо быть, чтобы пакостить соседям, зная, что нам даже некуда и некому пожаловаться? Это уходит в древность, в ту самую пору, когда по этим самым камням ходил праотец Ибрагим. Хаджар была молода и красива, сын ее был силен и здоров. Про официальное семейство праотца Ибрагима ни того, ни другого сказать было нельзя. Какое потомство могло родиться у старой женщины, которая много лет исходила злобой и завистью. Спустя четыре тысячи лет мы имеем счастье наблюдать это потомство во всем, что называется, блеске. Одна Хиллари вела себя нормально, но она скорее американка, чем еврейка. Я уже полгода дома, но я не слышу на улице ее песен и ее шагов. Они ее просто выжили. Я так и знала, что долго она здесь не задержится.

Отец отправил меня в мою комнату с указанием сидеть там до особого распоряжения. Была бы я хорошей девочкой, я бы сидела и играла какую-нибудь Лунную сонату. Но вместо этого я выскользнула из комнаты и встала за дверью салона. Для таких, как я, информация – единственная защита. За неимением зрения развиваются слух, обоняние, интуиция, кинестетика. Я не сомневалась, что пока отец будет еще только подниматься с кресла, меня в коридоре уже и след простынет.

– Еще не хватало! – услышала я слова, сказанные сдавленным голосом без интонаций, таким не похожим на мамин. – Вы представляете, что евреи с ним сделают, если поймают? А Ранию спишут, как “стояла не там где надо”.

– Он хоть что-то сделал. Не то что некоторые, – это Тахрир.

– Что он сделал? – вцепилась в него мама. – Что? Кому от этого лучше станет? Террор и убийства, это как морфий, надо все время повышать дозу, чтобы подействовало. Они привыкли. Они построят в ее честь новое поселение. А эта еще и американка. Я не удивлюсь, если американцы урежут нам все ассигнования. Я бы на их месте так и поступила. Ответь мне, сын мой, кому лучше стало?

– Тебе ее жалко?

– Мне нас жалко в первую очередь. Допустим, завтра мы проснемся, и евреев не будет. Дальше что? Кто будет нами править? Жулики из Рамаллы, которые крадут всё, всё, что не припаяно и не раскалено добела? Или такие, как твой друг Марван, которые умеют только убивать? Ты думаешь, они остановятся на евреях? По всем каналам крутят эту хронику – мать с ребенком в слинге ползет по дороге и кровавый след за ней тянется.

Американка. С ребенком в слинге. Неужели?.. Допрыгалась. Ну что ей не сиделось в своей Калифорнии? Стоп. Четыре с лишним года назад она была беременна. Ребенок слишком большой для слинга. Хотя, может быть, она с тех пор еще раз родила, с нее очень даже станется. Все знают, что из женщин муставэтним дети так и сыпятся. Не соображая, что делаю, я рванула на себя дверь.

– Как ее звали?

Отец даже рассердиться забыл.

– Как ее звали? – повторила я и у меня очень кстати полилась из носа кровь.

Родители так боялись, что у меня будет второй инсульт, что относились ко мне, как к хрустальной вазе.

– Тебе-то зачем это знать?

– Алиса Равикович, – четко сказала мама.

Семь слогов. В этих семи слогах было все, что мама не смела сказать вслух, но уже не могла удерживать. Она не хочет бороться за освобождение Палестины. Даже если бы в конце тоннеля был виден свет, она не собирается ради победы жертвовать мной. Но света не видно.

– Я не хочу выходить замуж, – сказала я и поняла, что в этот момент я предала Тахрира и его борьбу. Я не хочу быть женой человека, способного стрелять в мать с ребенком, ползущую по дороге. Я боюсь.

Мамины предсказания исполнились с точностью до дунама. Евреи отняли у крестьян нагорья кусок земли и основали там форпост под названием Ализа [148] . Армия их, как всегда, поддержала. Еще двести дунамов навсегда для нас потеряно. Алиса Равикович оказалась дочкой помощника американского сенатора, а сенатор как раз руководил комитетом, распределяющим помощь иностранцам. А еще говорят, что американцы и европейцы не знают, что такое уаста [149] . Все они знают. Я уже не говорю про такие мелкие неприятности, как рейды по ночам и комендантский час. Если бы правительство в Рамалле хоть что-нибудь соображало, они бы наняли мою маму в качестве аналитика.

Мама не могла отказать себе в удовольствии мягко и вежливо проинформировать Умм Билаль, что будет лучше, если ее сын найдет себе достойную девушку и забудет про меня как можно скорее. Но презрение не скроешь, даже когда приходишь на блокпост, даже когда оно может стоить тебе целого дня задержания. Умм Билаль имела четыре класса образования и не знала, как вести себя за столом, но дурой она не была. Скоро уже весь университет знал, что эти высокомерные Наджафи отказали заслуженному бойцу сопротивления из-за страха перед оккупационными властями(!), отсутствия палестинской солидарности(!!) и классовых предрассудков(!!!). Но хуже всего было то, что Марвану вожжа под хвост попала. Видимо, он со своим резюме имел у девушек колоссальный успех, и у него не укладывалось в голове, что я – слепая калека – могла ему отказать. Он начал таскаться в Н-2, насколько я поняла, по поддельным документам, и уговаривать отца на меня повлиять. Он хотел сам отказать мне. Пользуясь традиционной для девушек привилегией, я запиралась в своей комнате и не выходила. В один из таких визитов он попал в облаву, когда евреи хватали без разбора всех молодых мужчин, кто не мог доказать, что живет в Н-2. На нашу семью легло не то чтобы четкое клеймо, а какое-то липкое подозрение, как дурной запах, от которого невозможно отмыться.

Соседки перестали здороваться со мной и с мамой на улице. Они уже давно не могли простить маме красоты и образованности, по-назаретски уверенного и свободного поведения, а также того, что муж ее любил, баловал и выполнял все ее просьбы. Все, кроме двух. Уехать из Эль-Халиля и разрешить мне играть в оркестре у Баренбойма. Но они не могли этого знать.

Когда я узнала, что маму убили, я, как ни странно, не удивилась. Она как будто знала, что этим кончится, и это знание передалось мне. Официальная версия – стояла не там, где надо, и попала в перестрелку между Хамасом и фатховской полицией. Отец этому не верил, и я не верила. Ни на одну минуту. Мама лежала в морге в той самой больнице, куда ее отказались принять в феврале 1994-го. Потом был “шатер скорби” [150] , десятки чужих крикливых женщин, которые при жизни завидовали маме и сплетничали у нее за спиной. По случаю еврейских праздников мы сидели в блокаде, и прорваться на похороны Умм Кассем не удалось.