Чтение онлайн

Отучившись и получив иорданский аттестат о среднем образовании, я вернулась домой. К тому времени игра на фортепиано и иностранные языки стали модным делом для девочек, и мама уступила мне большую часть своих учениц – тех, кто жил в H-2. По сыгранной гамме я могла определить возраст девочки, настроение, длину пальцев. Дело было не в деньгах. Мы просто старательно создавали подобие нормальной жизни. Тахрир поступил в местный университет на факультет исламского права. Отец был страшно недоволен. Он, естественно, хотел, чтобы Тахрир изучал менеджемент и помогал ему в делах. Оба сына от Хадиджи стали врачами, один жил в Париже, другой в Кувейте, и в Эль-Халиле они уже много лет не появлялись. По этому поводу отец с Тахриром постоянно ругались, насколько вообще отец может ругаться с сыном в арабской семье. У нас это происходит так – сын

стоит с опущенной головой и молчит, а отец в выражениях не стесняется. Лишь изредка Тахрир позволял себе высказываться примерно так: если кого-то, не будем указывать пальцем кого, и устраивает жизнь под еврейским сапогом, то его, Тахрира, она не устраивает, и он никогда не смирится с таким положением. Что даже если некоторые, опять же, не будем указывать пальцем кто, забыли заповеди ислама ради европейских прибамбасов, то для него, Тахрира, заповедь о джихаде никто не отменял. Отец понимал, что оплеухами Тахрира не проймешь, что после бесконечных побоев в тюрьмах и на блокпостах ему уже ничего не страшно. Вместо этого отец бросал что-нибудь презрительное типа:

– Ну, конечно, исламское право думать не требует. Вызубрил Коран, и цитируй себе.

Или:

– Ну, конечно, на фоне этой швали из Аль-Фауара ты просто звезда.

За этими насмешками мне, слепой, было виднее видного, что отец оплакивал потенциал Тахрира, его упущенные возможности. Через год после моего отъезда в Амман он ранил ножом кого-то из еврейских солдат и сел в тюрьму. Сидел бы он долго – как же, покушение на святую еврейскую жизнь, а наши жизни далеко не такие ценные. Но в рамках каких-то соглашений евреи объявили амнистию всем, кому на момент ареста было меньше восемнадцати. Тахрира отпустили, но с такой записью в личном деле нечего было и думать просить студенческую визу в Европу или в Штаты.

Как-то так получилось, что на факультете исламского права большинство студентов и значительное число преподавателей составляли выходцы из лагеря беженцев Аль-Фауар. Это были очень серьезные мусульмане. Тахрир уходил из дома, ночевал то в общежитии, то по друзьям. Как-то в субботу мы с отцом и мамой на целый день уехали в Н-1. Суббота в Тель Румейде самый худший день недели. Их детям просто нечем заняться. Итак, отец засел в кофейне общаться, а мы с мамой пошли по магазинам и на сладкое в салон красоты. Американки могут ходить с шершавыми руками, а европейки с небритыми ногами, но для нас уход за собой это серьезное дело, можно сказать, священнодействие. Это не смогли отнять у женщин даже талибы в Афганистане. Хозяйка салона красоты встретила нас восторженными возгласами:

– Добро пожаловать, Умм Тахрир! Рания, ты выросла, совсем невеста стала. Это мы для жениха марафет наводим?

– На все воля Аллаха, – ответила мама, не то чтобы сухо, но как-то грустно и обреченно.

К вечеру мы встретили отца на веранде ресторана. Я чувствовала, что солнце уже зашло. Пахло свежеиспеченной питой и мясом с мангала, звенели столовые приборы. Я услышала слова отца, обращенные к официанту:

– Принесите еще три стула.

Для кого бы это?

Я издали узнала голос Тахрира и встрепенулась ему навстречу. Судя по шагам, с ним пришло еще двое. Один из этих людей явно страдал лишним весом и гипертонией. Я услышала, как справа от меня под этой тушей жалобно скрипнул стул и кто-то стал яростно махать веером с риском растрепать мне тщательно уложенную прическу. Тем временем Тахрир представил нам гостей.

– Это мой товарищ по университету, Марван Манаа. Это его мать, почтенная Умм Билаль.

Все понятно. Это смотрины. Тахрир с Марваном сели рядом с отцом напротив нас. Рядом со мной села почтенная Умм Билаль. Такая почтенная, что стул под ней вот-вот сломается. Ну что это я, нельзя быть такой злой. Ничего плохого мне эта женщина не сделала. Интересно, какой он, этот Марван? Неужели мне не дадут дотронуться до его лица? Зачем ему слепая, когда кругом столько зрячих?

Почти весь вечер Умм Билаль не закрывала рта. Рассказывала про своих старших сыновей, сидящих по тюрьмам, про дочку, которая вышла замуж в Газу, “мы уже пять лет ее не видели”, жаловалась на здоровье, “диабет проклятый замучил”. На слух я насчитала пять чашек чаю или кофе по нескольку кубиков сахара в каждой. Диабет это вообще бич наших стариков, единственная, кто избежал этой напасти – Умм Кассем. Во французском католическом лицее в Бейруте ее научили, что бухать в чай половину

содержимого сахарницы совсем не обязательно. Монолог Умм Билаль сопровождался чавканием и хлюпанием, а также комментариями в мой адрес и инструкциями сыну:

– Почему она у вас так мало ест?

– Что она умеет делать по дому?

– Марван, что ты сидишь как пень, скажи ей что-нибудь.

Скажешь тут что-нибудь, когда она рта никому раскрыть не дает. Ни слова от Марвана себе лично я в этот вечер так и не услышала. Но когда он прощался со всеми, его голос мне понравился.

Мы доехали на автобусе до границы между Н-1 и Н-2. Всю дорогу я проспала, набираясь сил для общения на блокпосту, и, как выяснилось, не зря. Судя по голосам, там был один еврей и двое друзов. Еврей самоустранился, и друзы оторвались на нас по полной. Все в Эль-Халиле знают, что самые несносные солдаты – это друзы, русские и те, что в кипах. И если друзов и русских я могла отличить на слух, то относительно всего остального оставалась в полном неведении.

Мама наливала нам с отцом последний вечерний чай и ставила на стол чашки с громким стуком. Это был верный признак того, что она злится и неврничает. Я думала, что это из-за упражнений на блокпосту, но отец знал маму лучше, чем я.

– Так ты против, Ханан?

– А ты нет? – вскинулась мама.

Сроду не припомню, чтобы она так с отцом разговаривала.

– Ты представляешь, что такое быть невесткой в этом семействе? Она же окажется во власти этой… этой… мадам Тенардье и жен старших братьев. Они всем коллективом будут на ней ездить. Ты этого хочешь? И потом, представляешь, какие там условия, в этом лагере? Твоя дочь будет руками собирать овечий помет на растопку. Для этого мы ее растили?

– А молодой человек на тебя впечатления не произвел?

– Хорошего не произвел. Сидел целый вечер и на Ранию облизывался. Пустили осла в виноградник.

Значит, Марван меня разглядывал.

– Подумай, кто они и кто мы. Твои предки сделали такое колоссальное состояние. Мой дед был начальником санитарной службы Бейрута. А эти, как лишились земли во время Накбы, так уже третье поколение не умеют ничего, кроме как клянчить и плакаться. Из-за таких, как они, весь мусульманский мир над нами смеется. И эта дура еще вела себя так, как будто делает нам большое одолжение.

– Ханан! Замолчи! Они жертвы! Не смей их осуждать!

– Мне надоело это всё! Эль-Халиль! Блокпосты! Муставэтним! При наших деньгах мы бы уже давно жили во Франции, если бы твоя семья тебя хоть сколько-нибудь интересовала!

– Этот дом построил мой прадед. Когда я умру, езжай на все четыре стороны. Я – не уеду, даже если сюда вселится еще сто раз по сто муставэтним.

– Я умру первая! Моя жизнь кончена, теперь ты Ранию хочешь заживо похоронить! Почему ты не разрешил мне отвезти ее на прослушивание к Даниэлю Баренбойму [147] ? Она бы играла в его оркестре и горя бы не знала.

– Потому что моя дочь не будет играть на сцене, да ещё под патронажем еврея. Дома, для развлечения – сколько угодно. Но не за деньги и не перед чужими людьми.

Как так получилось, что разговор о таком личном деле, как мое сватовство перешел в дискуссию по палестинскому вопросу, да еще на повышенных тонах, да еще в двенадцатом часу ночи? Надо не допустить, чтобы отец рассердился, а с мамой я договорюсь за пять минут.

– Можно мне сказать? – жалобно попросила я.

– Говори, – раздраженно бросил отец.

– Я же даже не знаю какой он, этот Марван. Я хочу с ним поговорить. Там, где вы скажете, под вашим наблюдением. Но, если можно, без Умм Билаль.

Я услышала, как мама хмыкнула.

– Будет еще одна встреча. Дальше – посмотрим. А теперь – всем спать.

Мама поцеловала меня на ночь.

– Я лучшей жизни для тебя хочу.

На следующий день я набрала телефон Тахрира.

– Сурикат! – обрадовался он. – Какие впечатления?

– Не слабые, – честно ответила я. – Мать с отцом целый вечер ругались. Но мне разрешили еще одну встречу. Если только Марван не против…