Чтение онлайн

– Почему, Умм Кассем? Почему не он? Все знают…

– Что все знают?

– Что мы им вроде собак. Хуже даже.

Ее речь, всегда такая напевная, куда-то исчезла, она словно вытаскивала каждое слово из бездонного колодца.

– Я тоже не верю, что это он. Слишком много несостыковок. Слишком много вопросов, на которые никто не хочет отвечать. Коммиссия Шамгара… они сочли, что палестинские свидетели лгут, а солдаты ошиблись. Может быть потому, что их показания не укладывались в ту версию, которая была желательна? Я помню его лицо. Есть много евреев, которые испорчены властью над нами, которым мы хуже собак, ты права. Я долго прожила на свете и знаю людей. Он не был таким. Он был врачом от Бога. Врачом, а не убийцей.

– Опомнись, Умм Кассем. Неужели вера Иссы забрала у тебя разум и чувство собственного достоинства? Ты что же, ищешь ему оправдания?

– Нет. У меня просто нет объяснения, а повторять за всеми, не думая… я уже слишком стара для этого.

Вот почему Тахрир придумал красивую легенду вместо правды, сам поверил в нее и готов страдать за нее. Слишком больно

ему сознавать, что это чудовище, которым в Эль Халиле пугают детей, дотрагивалось до нашей мамы, и что отец это допускал. А все потому, что доверял еврейским врачам больше, чем нашим.

Отец делал все, чтобы мама не пожалела о своем решении переехать в Эль-Халиль. Из рассказов родных и прислуги я знала, что до 1994 года у нас собирались все городские сливки, мама держала что-то вроде светского салона, только для женщин, конечно. Потом поток гостей иссяк, никому не хотелось терпеть выходки поселенцев и унижения на блокпостах. Теперь в нашем доме подолгу гостили и жили иностранцы из правозащитных организаций. Родители считали, что мы с Тахриром должны учить английский язык и общаться с людьми из разных стран. Маленькой, я кочевала с коленей на колени, став постарше, как завороженная, слушала про Ганди и Мартина Лютера Кинга, но особенно любила слушать про таких же как я девочек – Руби Бриджесс и Шаенн Вебб [141] . Им было столько же лет, сколько мне, когда они решили – все, хватит! – и начали сопротивляться единственным доступным способом – появляться там, где их видеть не хотели и с этой целью пытались запугать. Если Тахрир считает, что, кидая в оккупантов камни, он приближает наше освобождение, то это его право. Вот только оккупанты никуда не делись и деваться не собираются. Иногда мне казалось, что Тахрир застрял в каруселеобразной двери вроде тех, что на блокпостах. Он кидал камни в солдат, на любое унижение со стороны поселенцев он отвечал мордобоем, его арестовывали, били, отец платил штрафы и гонорары адвокатам, Тахрир отлеживался и все начиналось сначала. Евреи настолько не воспринимали его всерьез, что в один из арестов кто-то из солдат сказал ему: “Твои сверстники уже занимаются серьезными делами, взрываются в наших городах, а ты все камни кидаешь, как маленький”. Шахидом Тахрир становиться не собирался, так как понимал, что кроме него, некому будет заботиться о родителях, когда они состарятся, и обо мне, какой уж есть. Просто он не видел другого способа отстоять свое человеческое достоинство, свое право жить в городе наших предков и ходить по любой улице. Я была с ним согласна, даже если не была в восторге от его методов. Я отказывалась понимать, по какому праву люди, приехавшие сюда из Америки, решают, на каких улицах мне можно и нельзя появляться. Я стала ходить по улице перед Бейт-Адассой. Палестинцам там отсвечивать не полагалось, нам предписывалось добираться до наших домов огородами, через крыши. Я могла бы и так, я ощупала и прочувствовала каждый камень, каждую ступеньку своей тростью, но зачем? Я уверена в своем праве тут ходить. Трость я брала с собой. Не в качестве оружия, упаси Аллах. Просто чтобы они знали. Я научилась различать: вязкое и горячее – слюна, тягучее и холодное – яйца, острое и тяжелое – камни. Один раз был описанный памперс. Что я им сделала? Родилась в Эль-Халиле в палестинской семье, в этом все мое преступление? “Хеврон шели! Хеврон шель ам иегуди!” [142]– неслось из репродуктора у меня над головой. “Би-ла-ди, би-ла-ди, би-ла-ди”, [143]– шуршала трость по камням.

Я шла мимо Бейт-Адассы. На этот раз было тихо, ни криков, ни камней. В школе они все, что ли? Внезапно я поняла, что на мою трость наступили, и я не могу выдернуть ее. “Пусти”, - тихо сказала я по-английски. – Пусти, я не знаю, кто ты, но я не нападаю на тебя. Я не террористка, и я имею право здесь ходить”. Вместо ответа я услышала треск хрупкой пластмассы под тяжелой подошвой. Скоро также будет трещать мое запястье. Потом шея. И на этом закончится кампания гражданского неповиновения Рании Наджафи [144] . Теплые гладкие пальцы накрыли мою заледеневшую от страха левую руку и уверенный женский голос сказал по-английски же: “Не смей этого делать”. Послышалось проклятие на иврите, звук плевка и удаляющиеся шаги.

– Ты наблюдательница? – спросила я, подняв лицо.

– Муставэтин [145] , –

это ненавистное слово, которое все с отвращением из себя выталкивали, прозвучало над моей головой как победный аккорд.

Страх никуда не исчез, наоборот, захлестнул меня ледяной волной. Сейчас она уведет меня в какую-нибудь подворотню и там они всей кучей на меня набросятся. Мне бы сообразить, что как раз в этом случае она бы стала выдавать себя за иностранку. Но язык делал свое дело помимо разума.

– Отпусти. Закричу.

Пальцы соскользнули с моей руки, сделав при этом легкое поглаживающее движение.

– Пожалуйста, иди самостоятельно, я знаю, что ты можешь. А вот кричать не советую. Давай лучше споем. От страха очень помогает. Думаешь, мне не страшно ходить по Касбе?

По Касбе! Зачем она это делает? Даже я не решаюсь туда соваться, отец говорит, что там собирается шпана со всего города. Может быть, она ходит туда под охраной солдат?

– Зачем ты туда ходишь?

– А ты зачем сюда ходишь?

– Имею право.

– И я имею. Касба была еврейским кварталом. Ты хорошо говоришь по-английски. Пошли, погуляем.

Домой-то мне идти через Тель-Румейду, а такая провожатая очень кстати. Хватит с меня на сегодня гражданского неповиновения, ну и натерпелась же я страху.

– Мне через Тель-Румейду идти.

– Значит, по дороге.

Я услышала два характерных шага (американские женщины шагают куда шире местных) и тут она запела. Я думала, что это она так неудачно шутит, когда она сказала “давай споем”. Эль-Халиль не тот город, чтобы петь на улице. Но не успела я оправиться от первого шока, что еврейка может нормально разговаривать, а не визжать, как наступил второй шок. Она пела негритянский спиричуэл, тот самый, который я часто мурлыкала себе под нос в ожидании очередного удара, камнем или словом, не важно.

Ain’t gonna let nobody turn me aroundTurn me aroundTurn me aroundI'm gonna keep on a-walkin', keep on a-talkin'Marchin' up to freedom land [146] .

Но это же песня угнетенных. Как она может ее петь? Что-то просвистело мимо нас и ударилось об асфальт, еврейка притянула меня к себе, я ощутила запах сладких фруктовых духов и грудного молока. Теперь она шла в одном ритме со мной.

I'm gonna keep on a-walkin', keep on a-talkin'Marchin' up to freedom land,

– отдавалось от каменных стен и железных ворот.

– Дай мне руку. Сейчас будет блокпост.

Последовал диалог на иврите, солдаты смеялись, никто не стал меня обыскивать. Мы прошли по знакомой дороге и теперь, чтобы добраться до дома, мне нужно было лезть вверх по лестнице.

– Мне отвести тебя домой или справишься сама?

К тому времени я уже поняла, что американцы наивны до смешного, что взрослые люди не знают элементарнейших вещей, но этот вопрос побил все рекорды. Неужели она действительно считает, что мои родители и брат умирают от желания ее видеть?

– Сама. Только ты не ходи в Касбу. Я тоже туда не хожу.

Не знаю почему, но мне стало грустно при мысли, что ее убьют, эту наивную дурочку, не представляющую, куда она приехала. Как ни крути, но она сцепилась со своими ради меня.

– Хеврон – это наш дом. Что же мы за хозяева, если отдадим его всякой криминальной шушере. Наш город заслуживает от нас не меньше, чем отваги на все сто процентов.

Ну вот, понесла сионистскую пропаганду. Я выдернула руку и стала подниматься по лестнице.

– Наш с тобой дом, – донеслось до меня.

Отец нажал на все педали, дал на тысячи динаров взяток и добился, чтобы меня приняли в престижный лицей для слепых в Аммане. На первом же иорданском блокпосту по ту сторону моста Алленби, я поняла, что не одни евреи получают удовольствие от контроля и власти. За несколько лет, проведенных в Иордании, я регулярно в той или иной форме сталкивалась с тем, что для иорданцев мы, палестинцы – позорище, нежелательные родственники из глухой деревни, вечная головная боль, претендующая на их благополучную спокойную жизнь. Это было очень странно. Диалект, обычаи, даже фамилии – все было абсолютно таким же. Но если не считать этих дел, в Иордании мне очень нравилось. Большая библиотека на многих языках, куча аудиокниг, компьютер с новейшими программами, бассейн. Никаких комендантских часов, никаких учений прямо на улице, никому не надо каждый день доказывать свое право ходить, дышать, жить. И учительницы, готовые ответить на любой вопрос. На любой, кроме одного: куда я денусь, когда истечет срок моей учебной визы, дающей право на пребывании в Иордании? Другие иностранки, египтянки и сирийки (из Палестины я была одна), особенно те, у кого было остаточное зрение, мечтали выйти замуж за иорданца. Хоть за старого, хоть за бедного, хоть за вдовца с детьми, лишь бы выйти. Я этого не понимала. Умм Кассем поставила мне слишком высокую планку. Только что я буду делать в Эль-Халиле со своей высокой планкой? В Эль-Халиле, где даже зрячие мужчины сидят без работы.