Город на холме
Шрифт:
– Не бойся, сурикат. Все кончится хорошо.
Он с детства называл меня “сурикат” и сам же объяснил, что это такое маленькое животное в Южной Африке, худенькое и грациозное, с большими блестящими глазами, оно встает на задние лапы и в этой позе застывает. Я тоже имела обыкновение застывать, услышав незнакомый звук. Тахрир детально описывал мне все, о чем я спрашивала, и начитывал книжки на магнитофон. Если он и был разочарован, что вместо младшего брата ему подсуетили сестру, да еще калеку, то я об этом никогда не узнала. Но насчет обстоятельств моего рождения он сказал мне неправду. Правда оказалась куда грубей и страшней.
Что случилось на самом деле, мне рассказала бабушка перед моим отъездом в Иорданию, в школу-интернат. При крещении бабушку назвали София, но все называли ее,
Я несколько раз ездила на каникулы к Умм Кассем в Назарет. Одна я, естественно, путешествовать не могла. Многочасовые очереди на блокпостах. Никогда не знаешь, пройдешь быстро или застрянешь на целый день. Солдатам казалось подозрительным, что Умм Кассем, со своим израильским паспортом, идет в палестинскую очередь. Попробовала бы я сунуться в израильскую очередь со своей эль-халильской бумажкой. У меня забирали на проверку трость, светили фонариком в лицо. Видимо, они считали, что палестинские инвалиды существуют исключительно для контрабанды оружия и боеприпасов. Для каждого палестинца наступает момент, когда он перестает бояться и начинает сопротивляться. Для меня это случилось в девять лет. На зов солдат я подходила с улыбкой, держа трость на вытянутых руках и спрашивала:
– Вы меня боитесь?
Теперь я понимаю, как Умм Кассем умирала от страха за меня во время этих демонстраций.
В последнюю поездку – мне было уже двенадцать – она впервые отвела меня в церковь. Она долго сдерживала себя. Пока я была маленькой, она уважала право родителей воспитывать меня как мусульманку. Но теперь она сочла, что я выросла. Пел хор, пахло горящими свечами, я впервые почувствовала, что Умм Кассем сдает, что ее рука уже не такая сильная и кожа стала суше. Закончилась служба, мы вышли в скверик под волосатыми пальмами.
– Не расстраивайся, я еще не собираюсь умирать. Я еще надеюсь дожить до твоей свадьбы.
В этом была она вся. Уверенная в вечной жизни, она говорила о смерти спокойно, без страха и надрыва. Мамы и старшие сестры моих подружек, не стесняясь, при мне, шептались на тему “кто-ее-слепую-замуж-возьмет?”. Родители обходили этот вопрос молчанием, но Умм Кассем ставила мне планку выше, выше и выше. Я не хуже других, я достойна любви. Бог отдал Своего единственного сына в жертву за меня. В этом месте я (как мне казалось) поняла, куда ветер дует, и насупилась.
– Ты хочешь, чтобы я стала христианкой?
За моим правым плечом раздался тихий смех. Все думают, что вади давно пересох, и вдруг в нем начинает журчать вода, и сердце переполняется надеждой и благодарностью.
– Я хочу подготовить тебя на случай, если меня не окажется рядом с тобой. Если ты будешь уверена в том, что Господь любит тебя, никто не сумеет тебя ни унизить, ни сломить. Ни потому, что женщина, ни потому, что инвалид, ни потому, что палестинка. Многие будут
пытаться это сделать, некоторые по злобе, а большинство от глупости, невежества и страха. Вера не будет тебе тростью или костылем. Она будет крыльями у тебя за спиной.– Я не смогу, Умм Кассем. Исса учит прощать врагов. Я не смогу себя заставить. Я ослепла из-за них.
– Не надо заставлять. Когда созреешь, сама захочешь выполнять Его волю. Из любви, а не из страха.
Из любви, а не из страха. Как мама подчиняется отцу. Значит, это в принципе возможно.
– …не только из-за них.
– А? Что?
– Ты ослепла не только из-за них.
Но Тахрир! Не мог же он мне врать! Когда его в последний раз арестовали, он сказал на суде, что будет мстить за меня, пока не умрет. Его неделю подержали в тюрьме, отец заплатил штраф, и он вернулся домой. Рассказ Умм Кассем многое поставил на свои места, я поняла, что правда отличается от легенды так же, как изнаночная сторона ковра от лицевой. Все узелки, хвостики, погрешности, прячутся на изнанку ковра, чтобы не портить вид той стороны, что на продажу.
Когда мама забеременела мной, с первых недель стало ясно, что беременность будет непростая. Сначала отец хотел отправить ее домой в Назарет. Там и больницы лучше, и обстановка не такая нервная. Мама отказалась ехать, и тогда Умм Кассем приехала к нам. Отец не оставил мысли о том, что мама должна получить самый лучший уход и медицинскую помощь. Поэтому он решил, что мама будет наблюдаться и рожать в еврейской больнице, на что она имела право как обладательница израильского паспорта. Договорились в больнице, оформили полис и стали ждать. Дома маму наблюдали арабская фельдшерица-акушерка и еврейский доктор из Кирьят-Арбы. Умм Кассем, естественно, сопровождала родителей на все визиты.
– Поймите, я не гинеколог, – сказал доктор-еврей. – Я могу осуществлять только общее наблюдение.
– Об этом мы и хотели вас просить. О вас говорят, что вы отвечаете на все звонки и всегда готовы выехать на дом. Многие из наших соседей благодарны вам.
– Приятно слышать.
Умм Кассем показалось, что последняя фраза его не только порадовала, но и сильно удивила.
В тот страшный день мама проснулась с кровотечением. Кинулись звонить доктору, но он не отвечал. Над городом повисла предгрозовая тишина и вдруг взорвалась выстрелами, криками, отчаянным плачем, полицейскими и санитарными сиренами. Мама включила телевизор и увидела на экране лицо еврейского доктора, который вел ее непростую беременность. Лицо монстра стрелявшего молящимся в спину.
“Это не о-о-о-он!” - закричала мама низким утробным голосом, ниже своего обычного голоса на три октавы. И вместе с этим криком полезла из нее я. Полезла вперед ногами.
Город был охвачен безумием, кому какое дело до рожающей женщины. Рискуя каждую минуту схлопотать от евреев пулю, отец все-таки донес маму на руках до ближайшей – палестинской - больницы. Туда ее не приняли. “Хотел, чтобы твоя принцесса рожала у евреев, вот и неси ее к евреям, - мстительно сказал отцу директор больницы, не простивший недоверия к своему заведению. – У меня тут настоящих жертв навалом”. В другой больнице персонал еще не забыл, что такое врачебный долг, но было поздно. Я уже несколько раз успела внутриутробно удариться головой. Пока я находилась в реанимации, мама не реагировала ни на отца, ни на Умм Кассем. Только раскачивалась из стороны в сторону и твердила: “Это не он”. Только когда меня впервые ей принесли, она вышла из этого ступора, взяла меня на руки и сказала:
– Иди ко мне, моя девочка. Никакой ты не овощ. Сами они овощи.
Воображаю, что ей успели про меня наговорить. Что я не смогу ни ходить, ни говорить, ни сообразить, как донести ложку до рта. Я умею читать на арабском и английском брайле. Я выиграла олимпиаду по Корану среди девочек и лучше всех играю на пианино. Я даже иврит на слух понимаю, тут поневоле начнешь понимать. Но каждый раз в день моего рождения на маму находил этот жуткий психоз. Она уходила в спальню, раскачивалась там и твердила: “Это не он”. Отец запирался в своем кабинете, Тахрир бегал с друзьями по улице и попадал в неприятности, а Умм Кассем, как ни в чем не бывало, организовывала праздничный стол для моих подружек.