Чтение онлайн

Израильское полицейское командование повело себя по-свински. Узнав, что последней волей Розмари было быть похороненной в Хевроне и что Хиллари намерена эту волю исполнить, они тут же умыли руки и отказались помогать, испугавшись нежелательного политического резонанса. Как будто Розмари не была офицером израильской полиции, не служила, не старалась, не ловила преступников, не основала первую у нас оперативную группу по траффику женщин. Как будто ничего этого не было. Тогда Хиллари обратилась к американцам, и те показали себя на высоте. Они не могли отказать соотечественнице, полицейской, спасавшей людей на развалинах башен-близнецов, дочери погибшего морского пехотинца.

Монастырь и прилегающее к нему кладбище находились в трех километрах к северо-западу от Маарат а-Махпела. Мы пошли туда пешком вчетвером – Хиллари с новорожденной, Ури и я. И два автомата, куда же без этого.

Натан не поехал, и я уважал его право горевать по-своему. Издалека мы увидели черный внедорожник с тонированными стеклами и рядом джип с эскортом ЦАХАЛа. По моему скромному опыту, армия всегда ведет себя приличней полиции. Из машины вылез чиновник из посольства, которого я видел в больнице, и поприветствовал нас. С ним было четыре морпеха в ослепительной парадной форме. Синие мундиры, белые брюки, белые перчатки, белые фуражки. Это при нашей-то пылище, хорошо еще, что сейчас зима и нет хамсинов. Они открыли заднюю дверцу машины, и я увидел узкий гроб из белой пластмассы, накрытый американским флагом. Четкими слаженными движениями они достали гроб из машины, водрузили на плечи и донесли до могилы. Дальше пошла вообще мистика. Взяв флаг за оба конца, они несколькими точными движениеми сложили его до состояния небольшого треугольника. Я на мгновение забыл, что нахожусь на похоронах, и смотрел на это шоу во все глаза. О солдатах и говорить нечего. Вернувшись в реальность, я увидел, что ребенка держит Ури. С флагом между ладонями морпех подошел к Хиллари и опустился на одно колено:

– От имени Президента и благодарной страны… – дальше он сказал пару непонятных фраз и закончил: – Пусть Бог благословит вас, вашу семью и Соединенные Штаты Америки.

– Амен. Спасибо вам.

Хиллари молча забрала у Ури девочку, и он кивнул мне. Мы спустили гроб в яму и дали залп из “галилей” над раскрытой могилой. Тут пришла очередь морпехов смотреть на нас с завистью. Они не имели права носить оружие, если только не охраняли посольство. Отсюда и нужда в армейском эскорте. Чиновник обратился к Хиллари.

– У меня есть еще кое-что для вас. Вчера пришло срочной почтой из Нью-Йорка.

Он положил на протянутую ладонь Хиллари сине-золотой нагрудный знак.

– Это ее полицейское удостоверение.

Потом подошел к могиле и положил туда маленький черный мешочек с землей.

– Что это? – удивилась Хиллари.

– Ground Zero [136] .

Все быстро закончилось. Чиновник из посольства работал у нас, видимо, не первый год и оценил ситуацию. Повернулся к Ури:

– Мистер Страг, я хотел бы предложить вашей жене доехать до ближайшего еврейского населенного пункта на нашей машине. Весьма сожалею, но вас и этого человека мы отвезти не имеем права, поскольку вы не граждане США.

– Спасибо. Конечно, пусть едет. Давай, Хиллари.

Тут у солдат в джипе проснулась совесть, и они предложили нас подвезти.

– Не надо. Мы дойдем пешком.

Амен, подумал я. Во-первых, как мы там поместимся, особенно некоторые. А во-вторых и в главных, не хватает еще, чтобы арабы решили, что мы их боимся. Хиллари с ребенком для таких демонстраций не подходят, а два здоровых мужика с автоматами – в самый раз. Пусть смотрят и не забывают, что евреи считают себя вправе ходить по любой из улиц Хеврона. А то забудут невзначай.

Я шел и думал, как мало прожил человек, но как много после нее осталось. Раскрытые преступления, обезвреженные насильники и работорговцы, спасенные люди. Хиллари, Натан и я, на чьи жизни она повлияла. Пусть на полгода, но мы стали ее семьей. И маленькое хевронское чудо по имени Веред-Мирьям-Хая. Попадавшиеся навстречу арабы виделись как размытые силуэты, а на этом фоне четко вставала перед глазами жестяная табличка с английской надписью.

Rosemary (Hong Han) Cohen

Saigon, 1970 – Jerusalem, 2005

SEMPER FIDELIS

Я родилась в Эль-Халиле [137] в конце февраля 1994 года. Я люблю свой город. И боюсь его одновременно. Более пугающую комбинацию трудно себе представить. Я рано поняла, что окружающие меня люди воспринимают мир по другим каналам, мне недоступным. И вместе с теплом маминых рук и шелестом олив, вкусом лябны [138] и запахом отцовской сигареты, вошли в мою жизнь грохот на крыше, взрывы и выстрелы. Сколько я себя помню, я боялась евреев, я представляла

их себе как чудовищную машину для разрушений, направляемую по радио металлическим голосом. Слепые воспринимают мир при помощи прикосновений, постепенно я выучила на ощупь, как выглядят родители, брат, бабушка. Там, где другим людям достаточно было взгляда, мне было необходимо установить куда более тесный контакт. Теоретически я понимала, что у евреев есть лица, но при этом знала, что они убьют меня задолго до того, как расстояние для прикосновения станет достаточно близким.

Первое упоминание о семье отца относится к XIX веку. Глава рода был стеклодувом, имел подмастерьев и исправно платил налоги в оттоманскую казну. А в 1834 году, когда Ибрагим-паша осаждал Эль-Халиль, большинство гражданского населения города разбежалось, но прапрадед отца остался. Эти люди умели удивительно ладить с любой администрацией и при любой администрации делать деньги. Со стекла они переключились на виноградники, на оливки, на поставку строительного камня. К 1967 году в семье было уже столько денег, что дед послал отца учиться коммерции в Лондон. Сейчас трудно в это поверить, но они сумели договориться с еврейскими оккупационными властями, и бизнес продолжал процветать.

Первую жену отца звали так же, как первую жену Пророка – Хадиджа. Так же, как легендарная Хадиджа, эта была энергична и умна, она помогала отцу в его коммерческих делах, вдохновляла и направляла. Она была на шесть лет его старше, родила двух сыновей и буквально за полгода сгорела от какого-то странного рака, никто не знал, почему. После этого отец долго не женился, весь ушел в дела. Кроме собственно управления, он еще на общественных началах преподавал коммерческое право и бухгалтерию в бизнес-школе для девушек, единственной на всю Палестину. Такое заведение могло быть только в Назарете, известном своими либеральными нравами. И хотя над дверью здания красовалась надпись из Корана о том, что дающий женщинам знания угоден Аллаху, больше половины студенток составляли христианки. Одной из них была моя мама. Ей было чуть за двадцать, отцу под сорок.

Я могу только догадываться как обрадовало родителей мамы ее решение. Ехать к пожилому многодетному вдовцу, принимать ислам, переезжать из в общем-то комфортабельного светского Назарета в жуткий мрачный Эль-Халиль. Но они жили хорошо. Отец своей властью не злоупотреблял, потому что понимал: кто подчиняется из любви и благодарности, подчиняется лучше всех. Через год после свадьбы у них родился мой брат, еще через пять лет – я.

Надо сказать, что в выборе имен они за оригинальностью не гнались. Брата назвали Тахрир [139] . В конце 80-х Тахриры рождались в каждой семье. Меня назвали Рания, потому что в 1993 году король Иордании, тогда еще наследный принц, женился на девушке по имени Рания. И хотя она родилась в Кувейте, мы все считали ее своей, потому что ее родители бежали из Тулькарема во время Накбы [140] . Мама объяснила мне, что большинство людей не думает дальше первого образа, который увидели. В представлении всего мира палестинка – это побирушка, плачущая за проволкой лагеря беженцев. Мама хотела, чтобы я была похожа не на это убожество, а на красивую, элегантную, образованную королеву Ранию. Только трудновато быть красивой и элегантной, если не имеешь визуального представления о том, что это такое.

Конечно, я спрашивала всех, как так случилось, что я ослепла. Взрослые ограничивались туманными объяснениями: “У тебя врожденная болезнь”, “Твои глаза не раскрылись”, а особенно меня раздражало “Такова воля Аллаха”. Чем я могла согрешить, едва успев родиться? Тахрир же в красках описывал, как евреи заставили маму рожать на блокпосту и не пропустили к ней амбуланс. Он вообще был непревзойденным мастером по части баек, а лучше всего ему удавались приключения и ужастики. Мне было страшно и весело, а в тот момент, когда я начинала по-настоящему бояться и была готова заплакать, Тахрир садился на мою кровать, гладил по голове и говорил: