Город на холме
Шрифт:
– Ты здесь служил, говоришь?
– Да.
– Перейдешь улицу царя Давида. Упрешься в бывший арабский магазин электроприборов, вывеска там сохранилась. Бейт Романо останется у тебя слева и позади, Авраам-Авину, соответственно справа. Насколько я поняла, этот дом выходит на первую же площадь. Ну, ты услышишь.
– Спасибо вам.
– Спасибо… Что я скажу своему зятю, когда он спросит, где его запасной автомат? Нашли, где селиться, на мою голову. Без автомата никуда.
Она беззлобно ворчала, стоя у плиты и мешая детям кашу на завтрак. Двое бузотеров гонялись друг за другом с подушками, попутно умудрились опрокинуть с подоконника горшок с какой-то зеленью. Давид Страг безмятежно спал. Я дотронулся до его ручки, вскинул на плечо автомат и вышел из квартиры.
По
Памятуя, что в бегущую мишень попасть труднее, чем в неподвижную, я припустил по улице вперед, туда, откуда доносился гул людских голосов и команды, усиленные мегафоном. Над головой пару раз что-то просвистело, видимо, они надеялись, что я остановлюсь и начну отстреливаться. Я выскочил на площадь, и первое, что увидел, был огромный израильский флаг, свисающий с балкона на втором этаже. Вот они где. Дом был взят в тройное кольцо. На подступах оцепили солдаты, через это оцепление пытались прорваться поселенцы, а более половины всего пространства было занято арабами с редкими вкраплениями международных наблюдателей, ни один скандал в Хевроне без них, родимых, не обходится. Я быстро влез на бетонный блок, уцепился за каркас, на который летом вешали тент, подтянулся и вот я уже стою на карнизе между первым и вторым этажами. Ой, как хорошо отсюда все простреливается, дай Бог чтобы меня самого из какого-то из этих окон не сняли. Толпа бесновалась, в солдат и поселенцев летели камни, те стреляли в воздух. Кто-то кричал в мегафон по-арабски и на иврите.
– Немедленно разойдитесь! Люди, незаконно занявшие дом, будут выселены! Успокойтесь! Немедленно разойдитесь!
Я бы их, конечно, по-другому успокаивал. Как только кто-нибудь из них положит руки на что-нибудь огнестрельное, я его сниму. Мне с моей позиции виднее, чем ребятам у дома. На балкон вышла женщина с мегафоном, по-моему это была мать Исраэля-Матитьяху, но я мог и ошибаться.
– Да что же вы делаете! Мы же один народ, а вы помогаете врагам! С женщинами сюда воевать пришли? Нас нельзя выселять. У нас там Хиллари Страг рожает.
Вот так, в мегафон, на всю площадь. Я оторвался от своих наблюдений и отыскал глазами Ури. Господи, какое помертвевшее лицо, как будто ему семьдесят, а не тридцать.
– Мы пришлем амбуланс, – прокричал в мегафон командующий операцией.
– Вы лучше мужа к ней пустите, уроды. Он между прочим, врач.
И тут один из солдат не выдержал. Видно, Ури уже пытался уговорить их пустить его к жене, которая может быть сейчас умирает без медицинской помощи. Солдат шагнул из строя, схватил Ури за руку и втащил за собой. Все заняло буквально пять секунд, и он снова занял свое место в оцеплении. Лицо подростка, впервые принявшего взрослое решение и готового за это решение отвечать.
Прошел час или полтора. На балкон больше никто не выходил. Видимо, изначально они ждали солдаток с центральной базы для выселения женщин, но теперь Хиллари сильно осложнила их положение. Я продолжал висеть на карнизе, замерз капитально, чаю бы сейчас. Видно, такая мысль пришла в голову не мне одному. Несколько девушек в хиджабах циркулировали в толпе, работали парами – одна держала термос, другая раздавала жаждущим дымящиеся стаканчики. Я что-то не понял, у них сопротивление оккупации или пикник на лужайке?
В какой-то момент все взгляды устремились вверх. На балкон второго этажа вышла Хиллари с ребенком на руках. Бледная от страха и от потери крови, она с трудом переставляла ноги. Но стоило ей открыть рот, как ни у кого не осталась сомнений – это прежняя Хиллари. В холодном зимнем воздухе, тяжелом от дыхания сотен разъяренных людей, зазвенел ее голос, как
звенел когда-то на калифорнийских стадионах.– Дорогие хевронцы! Друзья наши солдаты! Позвольте представить вам пополнение – Веред-Мирьям-Хая [135] Страг! Прошу любить и жаловать.
135
Веред-Мирьям - перевод на иврит имени Розмари. Имя Хая (для девочки) или Хаим (для мальчика) означает «живой, жизнь» и часто дается после трудных родов или недоношенному, ослабленному младенцу.
Последние слова потонули в какафонии яростных криков арабов, радостных – поселенцев и солдат. А я стоял и думал, как скажу ей, что та Веред-Мирьям уже не хая, что ее больше нет с нами. Не отрывая глаз от балкона, я увидел, что к Хиллари вышла рабанит, та самая, которая запретила ей петь на блокпостах. Эту суровую женщину побаивались даже солдаты, а иностранные наблюдатели разбегались при одном ее появлении (куда мне, дилетанту). Про нее говорили, что когда она распекает кого-нибудь в Бейт-Хадассе, то слышно в Тель-Румейде. Я следил за ее лицом. С него кусками, как штукатурка, отваливались напряжение и страх, обнажая материнскую нежность в каждом жесте, в каждом взгляде устремленном на Хиллари. Никого больше она просто не замечала. Накинула на плечи Хиллари куртку и мягко увела ее с балкона.
Из переулка взвыла сирена. Приехал амбуланс и на вьезде на площадь застрял. Арабы преградили машине путь, окружили, стали раскачивать. И тут со своей вышки я начал стрелять по коленям. Двое-трое упало прежде, чем они поняли, откуда в них стреляют. Десятки разъяренных лиц повернулись ко мне, десятки кулаков взметнулись вверх. Я стоял, одной рукой держась за выступ в стене, другой направляя вниз “галиль”. “Пропустите амбуланс”, - сказал я спокойно и по-деловому, как будто отдавал распоряжение на стройке. Кольцо нападавших распалось, и машина доехала до нужной двери. Представляю, через сколько таких вот заслонов эта скорая помощь должна была прорваться. Потому и явилась так поздно. Хиллари запросто могла истечь кровью, можно подумать, она всю жизнь мечтала рожать без медицинской помощи, в холодном неотапливаемом доме. Но когда женщину настигают роды, ее нельзя возить. Надо помочь ей там, где она есть. Бину моя мать родила за полчаса прямо у Котеля при помощи двух парамедиков. Вокруг них стояли другие еврейские женщины и держали на весу принесенные из дому одеяла, как стены палатки. Бина выкатилась, как мячик, и издала хороший громкий крик. Тогда ей еще не успели объяснить, что женщина в синагоге обязана молчать.
Я спрыгнул на землю и сел на бетонный блок у стены. Теперь поселенцы меня увидели и в случае чего мне помогут.
Кто-то из иностранных наблюдателей сказал по-английски прямо у меня над ухом.
– Ну, конечно. Палестинские женщины умирают в родах на блокпостах, но когда рожают избранные – это совсем другое дело.
Так как голос был мужской, я развернулся и врезал, что было сил, даже не вглядываясь. Он упал, зажимая лицо, к нему бросились две коллеги-наблюдательницы.
– Должен вам заметить, – обратился я ко всей троице, – что год своей жизни я провел на блокпосту в Газе. За это время там родилось семь арабских младенцев и никто не умер. Около каждой роженицы стоял амбуланс. Почему еврейка должна иметь меньше? Потому что она живет в Хевроне? Вам не нравится, что она не умерла?
Все, теперь можно идти. Ури и Хиллари еще по крайней мере сутки пробудут в больнице, им сейчас не до моих новостей, но я не зря съездил. Увидеть, как рождается в Хевроне пополнение, первый еврейский ребенок в Касбе, и хоть чем-то помочь – ради этого стоило тащиться в такую даль. Своими глазами увидеть, как сработало благословение: “Аллах явит милосердие… тебе и твоему ребенку”. Надо только вернуться домой к соседям Ури и Хиллари, положить на место “галиль” и обработать кровоточащую руку. Наблюдатель, которого я ударил, видимо, носил очки, и я получил несколько порезов на фалангах пальцев. Надеюсь, что у него нет СПИДа.