Чтение онлайн

– Если мы действительно в этом городе хозяева, то мы не должны вести себя, как запуганные параноики, шарахаться от каждой тени и стрелять в ответ на каждое движение. Раз мы не ставим их к стенке и не вывозим на грузовиках, значит, надо учиться с ними жить. В еврейской стране, в еврейском городе мы, к сожалению, не одни. Если бы она хотела стать шахидой, то она уже давно бы взорвалась.

Слава Богу, что это хоть не мужчина. При всей наивности Хиллари и ее странных американских идеях, понятие о чести у нее все-таки есть.

– Хиллари, она будет говорить с тобой о мире и нож за спиной держать.

– Она трость держит. Трость для слепых.

– Что?

– Ну чего ты так пугаешься? Ребенок, да еще слепой. Ну не могу я смотреть, как в нее камни кидают. Не по-еврейски это, не по-человечески.

Лестница, девочки из

школы Кордоба, шуршание трости по камням. Никто не собирается отдавать ей город и страну, но неужели глотка воздуха для нее жалко? Хозяева должны вести себя как-то по-другому.

– Она благословила тебя?

– Меня и ребенка. Она по походке поняла, что я уже очень беременна. Мы почти каждый день вдвоем гуляли. Разговаривали, если на улице пусто.

– А потом?

– А потом она сказала, что отец сделал ей за эти прогулки выволочку и вообще отправляет ее в интернат для слепых в Иорданию. Она в общем-то на прощание меня и благословила.

– С тобой не соскучишься.

– В Хевроне не соскучишься. Мы дом в Касбе [126] выкупили. Скоро заселять начнем.

– Касба без тебя обойдется. В твоем состоянии…

– Да вы что все, сговорились? – в голосе у Хиллари зазвучало прежнее озорство, услышать которое на фоне всех этих трагедий я уже не надеялся. – Мне по пятьдесят раз в день напоминают про мое состояние. Изжога, задыхаюсь, спать не могу, разве тут забудешь?

Я счел, что лучший способ отвлечь Натана от его боли, это переключить его на чужую. В кои-то веки я оказался прав. Мы ходили в хоспис по очереди. Когда я впервые туда пришел, я знал, что иду в место, где умирают, и все равно оказался неподготовлен к безнадежности, которая там витала. Каждый раз, когда я выходил оттуда, я чувствовал себя узником, отпущенным из каменного мешка в чистое поле. От плотской оболочки Розмари почти ничего не осталось. Пустая шкурка с поникшими крыльями на паутине. Очертаний нельзя было различить под одеялом и только трубочка катетера, деликатно уходящая под кровать, напоминала, что это тело еще как-то функционирует. Вопреки предсказаниям Хиллари, Розмари меня все-таки узнала. Голос у нее был нормальный, только слова с трудом выталкивались изо рта.

– Это ты, Шрага. I knew you would come. Меня так сразу скрутило, не было сил. Я не имела права сказать тебе, я даже малкиному отцу не сказала. Эта информация пришла из Мосада, там секретность. Но сейчас это уже так не важно. Мосад… На них вышел кто-то из их людей в местном Хизб-ут-Тахрире [127] . Будто бы узбекский Хизб-ут-Тахрир держит в плену израильтянку. Но эти достойные люди общались между собой в середине мая, а до меня это дошло в конце августа. Они пытались поднять мятеж в какой-то из узбекских провинций, но даже узбекское правительство сумело расколошматить их к чертовой матери. И концы в воду. Узбекская ячейка Хизб-ут-Тахрира разгромлена.

Хизб-ут-Тахрир, Хизб-ут-Тахрир, что-то я такое слышал. Хамас, Хезболла, Бригада Мучеников аль-Аксы, Народный Фронт Освобождения Палестины, Демократический Фронт Освобождения Палестины, Исламский Джихад. Такое ощущение, как будто отвалил камень в пустыне, а из-под него расползлось.

– Шрага, – двумя пальцами она потянула меня за край рукава не сильнее, чем это бы сделал полугодовалый младенец. – Она вернется к тебе. Она жива и здорова. Если

умирать медленно, как я, то дается ясность, свобода от любых шор на глазах. Я чувствую, что она жива. Она вернется и будет тебе семпер фай.

Предупреждала же меня Хиллари, что человек на морфии может быть неадекватен. Она пытается меня утешать. Как плеск дождя за окном, как улетающий стук поезда давно проехавшего полустанок, доносились до меня слова семпер фай, семпер фай, семпер фай.

– Хиллари, что такое семпер фай?

– Розмари тебе сказала?

– Ну.

– Ее отец, мой дядя Дэвид, был морпехом во Вьетнаме. Это их девиз. Вообще-то правильно семпер фиделис, но они переделали. Это означает “верны навеки”. Розмари тоже хотела идти в морскую пехоту, но ее не взяли из-за того, что ростом маленькая.

– Ваша морская пехота в людях ничего не понимает.

Мне удалось отыскать для мамы квартиру в Рамоте и оформить часть кварплаты через муниципалитет, как жертве семейного насилия. Сдать ее нам обещали с середины января. Я потихоньку купил еще один билет в Ташкент и залег на дно. Вот в прошлый раз я ляпнул Офире про свои планы и никуда не поехал.

Розмари я навещал регулярно. Ей нравилось просто держать меня за руку и говорить, говорить, говорить. У персонала хосписа просто не было времени вот так сидеть час-полтора и слушать. Даже если бы и было, то понять Розмари было очень сложно. В своих монологах она мешала четыре языка. Английский, идиш и иврит еще туда-сюда, но целые куски шли на вьетнамском. Мелодичный язык с ударениями в совершенно неожиданных местах и преобладающими звуками “нг” и “тх”. Поговорив по-вьетнамски, она вдруг осознавала, где она находится и кто с ней рядом, и страшно обижалась, что я ее не прервал.

– Тебе не интересно.

– Мне очень интересно, – отвечал я. – Расскажи про Special Victims Unit.

Знакомые звуки ложились на сознание, она успокаивалась, и я слышал нескончаемые истории про то, как неопытные полицейские нарушили закон при сборе доказательств и суд не принял доказательства к рассмотрению. Нью-Йорк безжалостный город. Дети, не знающие радости, которых подкладывали под кого угодно за порцию крэк-кокаина. Пресыщенная “золотая молодежь”, к двадцати годам предавшаяся всем возможным порокам и не знающая, что с собой делать дальше. Старики, у которых забирали не только их жалкие сбережения, но и возможность дожить жизнь по-человечески. О каком чувстве собственного достоинства может идти речь, если человека неделями не мыть, а сам он не может дойти до ванной. Она снова и снова бросалась в этот омут, надеялась разгрести ил и грязь и увидеть, как засияет на ее ладони драгоценность, чья-то душа, согретая и спасенная. У нее действительно никогда не было ни друга, ни мужа, ни ребенка, она без остатка отдавала себя жертвам, они и были ее семьей. Только в последние полгода она узнала, что такое иметь близких людей не в контексте раскрываемого преступления. Она часто спрашивала о Хиллари, об ее семье, да как в Хевроне дела. Натан рассказывал, что она утешает его, помогает разобраться в себе, преодолеть последствия того, что с ним произошло. К теме Малки она регулярно возвращалась, я отделывался общими фразами.

– Когда она вернется к тебе, передай ей, что ее подруга сошла с ума. Она в психушке в Москве.

– Передам.

Когда-нибудь она перестанет к этому возвращаться? Я уже сам не далек от психушки.

– Твою Малку решили убрать потому, что она наступила на хвост мафии. Они инсценировали падение машины в пропасть, но сделали это очень непрофессионально. Мы исследовали машину. Малка действительно в ней находилась, но ее труп там не разлагался. Я не знаю, кому поручили это дело после того, как я заболела.

– Розмари, ты перенапрягаешься.

– Да, извини. Я посплю, ладно?

Она засыпала, но даже во сне ее восковое лицо оставалось напряженным от боли.

Два дня спустя.

– Шрага, я хочу, чтобы меня похоронили в Хевроне. Там мои близкие.

Ну и задачу она задала. В Хевроне даже галахического еврея похоронить проблема. Где мы ее положим? Не на арабское же кладбище.

– Хиллари, она хочет быть похороненой в Хевроне.

– Я знаю.

– Что мне ей сказать?

– Скажи, что все устроено. Я договорилась с христианским монастырем. Синий купол, ты, наверное, видел, если с обзорной башни смотреть?