Чтение онлайн

– Это я. Я живу здесь со своими родителями.

Хозяин дома, Исмаэль Идрис, предъявил нам свое удостоверение еще на пороге.

На дне стопки лежала зеленая книжечка с двумя перекрещенными саблями и пальмой и надписью по-английски и по-арабски: “Королевство Саудовская Аравия”. Я осторожно раскрыл ее, прочел Эман Джалаби аль-Сауд и уставился на обладательницу паспорта. Рассматривать там было особенно нечего, поскольку все было закрыто черной тканью, кроме переносицы, глаз и кусочка лба. Прямые черные брови сошлись под углом, тщательно накрашенные веки задрожали, она тряхнула головой и из-под черной ткани донеслись английские слова:

– Да кто вы такие, чтобы я вам отчитывалась? Будьте вы прокляты! Убирайтесь из нашего дома, оккупанты, слышите, убирайтесь!

Солдаты

у нас подобрались, скажем так, не из элиты, и по-английски хоть как-то понимали только Эзра и я. К тому времени у меня в запасе было много часов экранного времени по-английски, и я научился различать акцент и уровень владения языком. Наша собеседница (если можно назвать это беседой) выкрикивала свои проклятья на безупречном английском диктора Аль-Джазиры.

Эзра усмехнулся, да и я не сдержался. Она думает, что мы испугаемся и уйдем? Привыкла в своей Саудии на филлипинскую прислугу кричать. Я повернулся к Исмаэлю:

– Мы ждем объяснений. Кто это женщина, и почему у нее нет документов, выданных нашими властями?

– Жена Фаделя. Он инженер, работал по контракту в Саудовской Аравии. Они сбежали оттуда.

– Почему?

– Потому что нищий палестинский инженер не пара для девушки из королевской семьи. Посмотрите еще раз на фамилию.

Точно. Аль-Сауд. Ребята у меня за спиной заинтересовано зашептались.

– А документы?

– Наше прошение рассматривается. Они только в январе приехали. Она не привыкла к нашей реальности и потому так себя ведет.

– Я проверю, – сказал Эзра. – И если выяснится, что вы не подали на прошение военным властям, мы найдем способ депортировать ее на родину. Там ей от нашего присутствия страдать не придется.

Фадель побледнел, но спокойно ответил:

– Да будет вам известно, мой отец никогда не лгал. А насчет депортации, не извольте беспокоиться. Мы с Эман умрем прежде, чем расстаться.

– Это ваше право, – сухо отозвался Эзра и перешел к логистике. – Вы займете спальни на третьем этаже. Мы расположимся здесь, на втором. Покидать дом вам запрещено. На крышу выходить нельзя. Есть мы будем свое. У вас припасов на неделю хватит?

– Не в первый раз, – отозвался Исмаэль.

– Да, и пусть кто-нибудь переведет инструкции сержанта Менделевича для Ее Высочества, чтобы потом не было недоразумений. – добавил я и услышал, как ребята давятся от смеха у меня за спиной.

Семейство Идрис удалилось на третий этаж, а Эзра провел с нами оперативное совещание.

– Разбиваемся на две команды. Со мной Шарет, Ашкенази, Маймон, Хадар.

Значит со мной Пятигорский (тьфу, язык можно сломать), Александровский (еще того не легче), Хазанович (куда ни шло) и Земира. Трое русских и один эфиоп.

– Вахта по восемь часов – четыре часа на крыше, четыре часа здесь в гостиной, в более облегченном режиме. На крыше трое, здесь двое. На крыше всегда должны быть трое, так что придется чередоваться, так что получается, чтобы каждая пятая вахта на крыше у каждого из нас была по восемь часов. Потом восемь часов сна.

– Где спать? – уточнил я.

– Да где хочешь. Хочешь на крыше в спальном мешке, хочешь у стариков в спальне на втором этаже. Кабинет тут тоже имеется. Теперь дальше. Имущества не портить, сувениров не брать. Я человек, как вы уже успели заметить, въедливый и нудный, и если кто-то вздумает мародерствовать, то я добьюсь трибунала. Считайте, что мы тут в вынужденных гостях.

– В гости ходят к друзьям! – возмутился Хазанович. – Они террориста вырастили. Ты же сам слышал. Абы за что в военную тюрьму не сажают.

– Будем считать, что мы тут на работе, и вести себя соответственно. Так, теперь планы на сегодня. Праздник начинается в девятнадцать тридцать. Миньяна [74] у нас все равно не получится, потому что по крайней мере двое должны сидеть здесь и смотреть, чтобы наши птички не улетели. Придется сидеть по очереди. Предлагаю устроить седер на крыше. Там и воздух чище.

– Слышь, сержант…

– Чего тебе?

– Мы с Романом можем их хоть весь вечер караулить. Отмечайте свой седер, не берите в голову. Лично мне эти религиозные

заморочки не в кассу.

Понятно, человек только что выпустился из тиронута [75] и предвкушает приятный вечер на диване перед телевизором. Самое неизменное в человеке – это его привычки. На лице у Эзры отразилось облегчение от того, что ему удастся провести седер и люди не будут бегать туда-сюда. Может быть, теперь он прекратит терзать мой слух сентенциями на тему того, как это ужасно, что с последней алией приехало больше гоев, чем евреев. Видел бы он Малку.

Мы установили на крыше наблюдательный пункт, поставили генератор, отнесли на кухню коробки с пайками и консервами и подключили две кофеварки – обычную и эспрессо. Эзра авторитетно заявил нам, что в ближайшую неделю мы будем конкретно недосыпать, а лучше кофе от недосыпа ничего не помогает.

Это был самый лучший седер моей жизни. Под открытым небом, с видом на залитый огнями еврейский квартал.

– Посмотрите туда, – сказал Эзра, показывая нам на светящиеся окна Тель Румейды и Адмот Ишай. – У нас сейчас время нашей свободы. Эти люди, живущие там, свободны 365 дней в году. И знаете почему? Потому что они эту свободу каждый день завоевывают. Для себя и для всех нас.

По-другому чем всегда звучали на этой хевронской крыше истории из агады. Вкус виноградного сока, мацы и фаршированной рыбы из банки был абсолютно не похож на обычный. Может быть, потому что я всю жизнь прожил в Иерусалиме, я ничего подобного там не ощущал?

В качестве марора [76] Маймон раздал нам по ложечке схуга [77] из своих запасов. Жгучее нечто, ничего не скажешь.

– Давайте-давайте, братья-ашкеназы, – смеялся Маймон. – Ваш хрен - это забава для маленьких девочек и бабушек с язвой. Вот она, горечь-то настоящая. Заодно и дезинфекция.

Потом начались будни. Спать приходилось то ночью, то днем, то на крыше, то на полу в хозяйском кабинете. И у меня, и у других солдат окончательно нарушился ритм, и мы поглощали кофе в огромных количествах, чтобы хоть как-то удержаться на плаву. Наблюдение выматывает настолько, что начинаешь надеяться хоть на какую-то встряску. Пост в салоне был полегче, но тоже не фонтан. Можно было сидеть на диване и читать. Вниз спускались только старик и его сын, и они носили еду женщинам и детям наверх. Это было состязание во взаимном презрении, бесконечное выяснение, кто первый опустит глаза. В этой непредсказуемой, доходящей до абсурда обстановке моя брезгливость и любовь к порядку обострились до состояния, близкого к мании. На третий день я начал придираться к ребятам, причем в основном из команды Эзры, на тему почему они за собой не убирают. В ответ я услышал много новых сведений об ашкеназском высокомерии и занудстве, а так же получил от Эзры втык за то, что деморализую людей. На четвертый день случилось сразу два ЧП. Утром я сменился с поста на крыше после восьми часов вахты и направился спать в свою временную прокуренную обитель. В каждом арабском доме есть комната, где мужчины собираются курить и куда женщинам нет доступа. Обычно в этом качестве выступает кабинет хозяина. На третьем этаже явно что-то происходило. Из-за одной из закрытых дверей доносились визгливые крики и слышался стук бросаемых вещей. У двери сидел Маймон с видом человека, занятого серьезным делом.