Чтение онлайн

– Конечно, хорошо.

Если бы не посторонние люди, я бы никогда не узнала о своем муже массы интересных вещей. На первом нашем суде меня просветили, что он, оказывается, меня истязал. Спасибо, адвокат Унгерман, чтобы я без вас делала, так бы и померла в неведении. Два года спустя, после разрушения Гиват Офиры, его судили, и уже в газетах я прочла такие откровения, что даже не знала, как на них реагировать. Религиозный фанатик, одержимый идеей еврейского превосходства. Это они о ком? Это Шрага, мой Шрага – религиозный фанатик? Человек, живущий по принципу: если я нужен Шефу, Он знает, где меня найти? Еврей, которого я год – год! – приучала к идее раздельных спальных мест в запретные периоды и ежемесячно слышала от него инвективы в ключе пусть не лезут со своими запретами в нашу с тобой постель? Шрага, целиком погруженный в дела и соблазны этого мира? Дому учения предпочитающий общение со мной и совместные гулянки по тель-авивским кафе и – о, Господи – шоппинг? Он приводил меня в бутик и заявлял – пока не выберешь пять платьев, мы отсюда не уйдем. Муж моей приятельницы, офицер-танкист с боевыми наградами, боится шоппинга

до истерики. А Шрага – нет, сидит и с удовольствием смотрит на мое дефиле. Одержимый идеей еврейского превосходства? Кто? Человек, который самоучкой выучил английский и русский языки? Тот, кто написал ферганской общине письмо с благодарностью за наше с Реувеном спасение? Любитель голливудских фильмов и корейских танцев? Каждый видит только то, что хочет видеть, будь то мастистый журналист из а-Арец или продавшица из бутика. Когда Шрага водил меня туда, я читала на лицах персонала вполне понятную зависть. За что этой чурке такой представительный красивый мужчина, с немалыми деньгами, щедрый и любящий? Почему одним все, а другим ничего? Девочки, мне нечем вас утешить. Могу сказать только, что ничего в этой жизни не бывает бесплатно, а чтобы жить с таким человеком, надо просто очень сильно его любить. Без этого никакие деньги не помогут. Попробуйте встать на мое место. Выворачиваться наизнанку от страха за него. Посещать его в тюрьме. Мирить его с людьми, которых он незаслуженно обидел. Ради него уйти с любимой работы. Забыть о личном времени и личном пространстве. Не иметь возможности пригласить в гости родного брата и увидеться с любимой подругой. Рискуя жизнью, вынашивать и рожать его детей, унаследовавших отцовскую стать и размеры. Попробуйте примерить на себя все это. А потом будем говорить о моей незаслуженно легкой жизни.

Разрушать в Гиват Офире ничего не стали, отказались с мотивировкой “Бульдозеры денег стоят, если на каждый ликвидации терять бульдозер, мы разоримся”. И землю арабам не отдали, военные власти не дураки, просто оцепили и объявили закрытой зоной. Но людей выгнали. Тали стояла на пригорке с гитарой наперевес и прощалась со своим первым домом, где она была счастлива, где готовила детскую будущему ребенку. Тогда она еще не осознала, что будет жить только на свиданиях с мужем, а между свиданиями – существовать. Их судили целую группу, пять человек, и люди называли их “маккабим”, Маккавеями. Но Тали от этого не было легче.

Шрагу решили судить отдельно и показательно. По всем каналам крутили ролик с двумя десятками лежащих рядами тел, среди них несколько детских, и плачущих над ними жительниц Дейр Каифат. Он сам сдался в полицию, но тем не менее его сочли опасным маньяком и предсудебных свиданий нам не давали. Его вообще изолировали ото всех, не пускали ни мать, ни сестру, ни братьев, ни Ронена Моргенталера, который этих свиданий упорно добивался. Посадили в одиночку без окон и крутили этот ролик с утра до вечера. Я была на грани безумия, а каково было ему. Но как только праведный гнев общественности схлынул и запахло вульгарными шекелями, дело начало как-то очень быстро разваливаться. Семейство Тамими подало израильскому правительству иск на огромную сумму за причиненные разрушения и за погибших. В надежде уменьшить сумму выплаты, те провели расследование на каждого названного убитого. Прежде всего поражало, что никто из них не был ни уроженцем, ни жителем Дейр Каифат. Обращали внимание составленные как под копирку свидетельства о смерти, с одинаковыми повреждениями внутренних органов у всех жертв до единой. Осознав, что он владеет ценной информацией, которая может сэкономить израильтянам много денег, один из врачей хевронского морга сбежал с семьей в Израиль и прихватил с собой настоящие, неподделанные свидетельства о смерти. Эти двадцать человек умерли от самых разных причин и уже после смерти оказались задействованными в очередном пропагандистском спектакле. Шрага раскатал бульдозером несколько пустующих зданий, вот и все дела. А дальше что-то случилось с главным свидетелем обвинения. Каким-то непостижимым образом он добился увольнения из армии, воспользовался своим канадским паспортом и слинял из страны. Разыскивая его мать, я ни на что особо не надеялась, но она согласилась попить со мной кофе.

– Сказал – есть возможность открыть в Канаде дело, нельзя упускать.

– Но зачем?

– Ну что вам непонятно? Кому-то очень хотелось, чтобы мой сын не давал показаний. Кто-то был готов платить за это деньги. Может быть, у вашего мужа есть богатые родственники?

Да, ага. Это он всегда всех содержал. Ну ладно, дали – дали, я бы, конечно, поблагодарила, если бы знала кого. Еще Рамбам писал, что анонимно даваемая цдака наиболее угодна Небесам.

Таким образом, без убитых и без главного обвинителя из громкого дела о кровожадных поселенцах вышел пшик. На Шраге остался висеть только ущерб, причиненный правительственной и арабской собственности, ущерб, который он без запирательств признал. Он получил три года тюрьмы, что было по-настоящему суровым приговором. Обычно у нас за ущерб собственности вообще не сидят. Пришлось все-таки побыть декабристкой, накликала себе. На наше счастье, в тюремном управлении сидели не великие психологи. Если бы они хотели по-настоящему наказать моего мужа, они бы запихнули его в общую камеру с шумными людьми и лишили бы возможности уединиться. Но протокол в отношении радикальных поселенцев был четким – как можно больше изоляции, чтобы не влияли на окружающих. Шрага три года просидел в одиночке только с книгами, без интернета. Внутритюремная изоляция не помогла, что-то перевернулось в сознании людей за стенами заведения. Решение активно сопротивляться ликвидации стало костром, который уже нельзя было погасить. От костра летели искры, и там, где они падали, таял лед безразличия и обреченности. “Мы вам Гиват Офиру устроим”, - говорили поселенцы на других форпостах. Солдаты и даже полиция отказывались выгонять. Этих отказов стало столько, что через какое-то время людей за это просто перестали сажать, мест не было. А я ходила в тюрьму на свидания и объясняла детям, почему мы проводим шабат без папы.

Алекс отсидел свои семь лет и меньше чем через месяц привел на объект несколько десятков человек на урок Торы и работы по озеленению. Тали пришла впервые, до сих пор ее хватало только на мужа и на дочь, а каждый раз возвращаться на пепелище было выше ее сил. В одинаковых джинсовых комбинезонах и белых косынках мама и дочка возились на грядке, как будто не было всего этого кошмара. В тот раз мы не ожидали, что кто-то останется ночевать. И тут выступила

Хана-Адель Моргенталер. “Я остаюсь”, - сказала она родителям. “Где?” - не поняла Номи. “Здесь”, - ответила отроковица и показала на караван с бабушкиной библиотекой.

Заселение и легализация пошли по второму кругу, но я уже не могла этому отдаваться, потому что заболел Ярон. Мне всегда казалось, что он никогда не будет страдать от одиночества, что все его любят и ищут его общества. Но одно дело ходить с человеком на концерты, спектакли и выставки, а совсем другое – ухаживать за ним, когда он умирает. Ярон умирал от той самой болезни, которую, по всеобщему убеждению, Господь посылает таким, как он, в наказание. Приходили его ученики из школы, но в последний месяц это уже было не зрелище для впечатлительных подростков. До конца с ним остались отец, Орли и я. Мейрав и Смадар вернулись из своих послеармейских вояжей и тоже навещали регулярно.

– Ну что же ты так убиваешься? – утешал меня Ярон, как будто он был старшим, а я младшей. – Я прожил жизнь так, как хотел. Она была замечательная, моя жизнь, яркая и красивая.

– Но мои младшие дети так и не узнали тебя. Не узнали, какой ты умный, тонкий, как с тобой интересно и хорошо. Не могла же я учить их врать отцу. Это бы их убило.

– И правильно, что не стала. В вашей семье и так хватает табуированных тем.

Что верно, то верно. Бедный Шимон, сколько еще тычков и щелчков ему предстоит вынести, сколько раз ему еще напомнят, что его настоящий отец террорист, а мать… какая есть. Я все-таки понимала его, как никто другой, моя собственная гиюрная эпопея меня закалила. Я научила его, как это сделать, - вцепиться зубами и когтями в свое еврейство, каждый день заново его отстаивать, упереться насмерть: мое, не отдам, и самоутверждайтесь за мой счет, сколько хотите, все равно не отдам. Но я все-таки была взрослая девушка, а он маленький мальчик. На ночь – любимая сказка “Гадкий утенок” по-русски и шма исраэль. Его еще пришлось уговаривать ехать учиться в Штаты после армии. Яла, яла, вали отсюда. Я до сих пор не понимаю, почему клевали только Шимона. Рахель до восьми лет росла абсолютно счастливой. И тут наше правительство решило сделать очередной жест доброй воли и выпустить нескольких террористок-пособниц, в том числе Фейгу. Это нарушило фейгину рутину до такой степени, что она начала думать. Это плохо кончилось. Она повесилась в камере на разорванной простыне и оставила записку, адресованную Гитте Лее. У тюремного начальства хватило человечности не обнародовать содержание записки, и что там было, мы так и не узнали. Фейгина боль закончилась, а наша только началась. Подстрекаемая известно кем, эта дженинская семейка вздумала отсудить у нас детей. Рахель боялась идти спать, чтобы ее у нас не забрали во сне. Есть она тоже перестала, ее рвало буквально от всего. Анорексия сожрала ее, остались одни глаза. Я всегда буду любить только вас, я не дамся им живая. Полтора месяца я видела Шрагу только на судебных заседаниях, потому что ночевали мы в больнице посменно, то он, то я. Во имя равенства, мира, справедливости и прочей дребедени, голодом и страхом убивали они нашу младшую дочь. Я-то понимала, что ни в какой Дженин их Шрага не отдаст, надо будет – расплатится за это собственной свободой. Но как объяснить это ребенку? Когда наконец суд решил оставить детей нам, Рахель пришлось заново ставить на ноги, как пережившую блокаду. На ноги она встала. Мы отмечали ее бат-мицву у могилы праматери Рахели, и ни одной пары сухих глаз там не было, солдаты и те плакали. Но с тех пор анорексия всегда подстерегала ее как хищный зверь за углом. Она служит на границе с Египтом, а я все равно боюсь анорексии больше всего остального.

Нельзя отделить счастье от боли и боли от счастья. Почему на свадьбе всегда хочется плакать? Как будто не было этих двадцати пяти лет, как будто вчера я умирала от страха, подходя к КПП на узбекско-казахской границе с сероглазым комочком на руках.

– Тет нисан, 5790 года, здесь по летоисчеслению, принятому в городе Шхеме… Сказал Реувен бен Шрага… И согласилась Элеонора-Яффа бат Ури…

Вон стоит Хиллари, и на лице у нее такая же смесь боли и счастья как, наверное, на моем. Тоненькие шланги аспиратора в ноздрях делают ее похожей на инопланетянку. Несколько лет назад те, кто детьми был изгнан из Шират а-Ям в Газе, поехали туда восстанавливать - на голом месте, под регулярными обстрелами. На субботу и праздники люди ездили к ним, чтобы помочь и поддержать. В одну из таких поездок Ури и Хиллари отправились с тремя дочерьми, а вернулись с двумя. Юстина-Двора Страг навсегда осталась на побережье, и море поет ей свою бесконечную колыбельную, шират-а-ям. Потом в поселении стали рождаться первые дети. В том числе девочки. В том числе Сара-Юстина и Эден-Юстина.

Шрага, Господь был милостив к нам, все наши дети живы. Реувен – пока жив – посреди Шхема, он и еще два десятка таких же безумных. Офира – на доисторической родине, в бывшей Северной Корее, куда ее понесло после армии с миссией “Врачей без границ”. Шимон – в Массачусетсе в университете, где никого не интересует, кто его родители, а профессора наперебой хвалят и прочат блестящее научное будущее. Рахель – на египетской границе, где ей ежедневно приходится воевать с сидящим внутри нее опасным врагом. Наш сын женится, уже четвертое поколение растет здесь, наперекор мировому общественному мнению, двадцать пять лет прошло, скольких близких людей мы лишились, сколько жертв принесли, но у меня никогда не кончатся силы любить тебя.

Мартиролог христиан Палестинской автономии.

В лагере беженцев Аль-Фауар разграблена и сожжена школа при миссии Иерусалимской православной церкви. Во дворе школы повешены директор, священник о. Георгий (Джумбалат), и преподавательница музыки, монахиня Эвангелия (Наджафи). Все происходило на глазах у детей и было заснято на видео.

Европейский Совет в очередной раз осудил поселенческую деятельность евреев на Западном Берегу, как имеющую расистский и захватнический характер и противоречащую международному праву.

Не включены теракты и попытки терактов, где не было погибших.

* – теракты, исполнители/организаторы/соучастники которых вышли на свободу в рамках обменов и жестов доброй воли правительства Израиля.

• Сентябрь – Игаль Вакнин зарезан в своем саду (Хамас).

• Сентябрь – Дрор Форер и Эран Бахар убиты в Вади Кельт (Бригада мучеников Аль-Аксы).