Город на холме
Шрифт:
Фигура сползла с ослика, в две секунды размотала лишнюю ткань, вылетела как бабочка из кокона, только крыльев за спиной не хватает. Да, это Рания, только выше и пропорциональней, чем была семь лет назад. По-прежнему не идет, а скользит, лицо совсем прозрачное. Не могу представить себе, что она когда-нибудь будет продолжать чей-то род, что на нее кто-то способен даже взглянуть с этими целями. Вроде они с моей сестрой ровесницы и обе слепые, а совсем друг на друга не похожи. Риша в неполные восемнадцать лет уже матрона и уже ждет прибавления. Быстро работают братья мизрахим, ничего не скажешь.
Наджафи открыл левую заднюю дверь, и Рания тенью скользнула в машину. Я услышал одновременно звук захлопнувшейся двери и что-то похожее на “аллах”. Взглянул в зеркало заднего вида. Дрожат ресницы, дрожат маленькие руки с тщательно покрашенными ногтями. Видно, не одна Малка сразу после тюрьмы наводит марафет.
– Шалом, – раздался тихий вздох с заднего сидения. Ну, самообладанием она еще семь лет назад отличалась.
София протянула руку на заднее сидение, сунула что-то Рание в ладонь и сказала на иврите: “Это от Хиллари”.
Я включил музыку, какую-то классику на рояле. Мы все втроем сидим, как на иголках, впереди проверка,
На Мейтаре все прошло гладко. Три солдата, как я, в вязанных кипах. Ни у кого, кроме меня они документов не спросили.
Я довез своих пассажирок до беер-шевской автобусной станции. В реабилитационный центр мы не поехали, чтобы не светиться. Рания сжимала в кулаке гранатовые бусы, которые я часто видел на Хиллари по субботам. Другую руку она протянула в пустоту, пытаясь что-то нащупать.
– Рания, что ты ищешь?
– Тебя.
– Меня? – удивился я. – Зачем?
– Тебя.
Как вода миквы, это прикосновение одновременно обожгло и очистило. Она явно существо не из этого мира, эта Рания Наджафи. Даже я, нигде не склонный к мистике, понял это со всей очевидностью.
– God bless you.
Может, и сработает, кто знает. В прошлый раз ее благословение подарило нам живых Хиллари и Веред-Мириам. И дом в Касбе.
Автобус в Тель-Авив уехал, а я по-прежнему сидел на стоянке в машине и даже отзвонить Хиллари у меня не было сил. Понятно, от чего я так устал. Что-то случилось с моим упорядоченным миром, с его четкой границей между врагами и своими. Головой я понимал, что эта граница будет восстановлена с первой же атакой, с первым же терактом. Просто меня дезориентировала вся эта абсурдная эпопея, завершившаяся непривычным прикосновением. С тех пор как погибла Офира, до меня дотрагивалась только Малка.
Дело о легализации Гиват Офиры прочно увязло в судебных коридорах. На иск “Шалом Ахшав” ребята ответили своим собственным и забыли, сосредоточились на укреплении и развитии поселения. Здесь за два с лишним года собрался самый разношерстый народ, несколько семей неуемных “выселенцев” из Газы, олим из десятка разных стран, пара матерей-одиночек не слабого характера и даже полицейский на пенсии, оставшийся после развода на улице. В общем, именно так, как Офира бы хотела. Больше всего она не любила единообразие и стремление всех постричь под одну гребенку. Идеологический тон в поселении задавали люди из Шавей Хеврон, но плюнуть в женщину в брюках никому и в голову не приходило. Огородили все это низкой, чисто символической оградой, главным образом для того, чтобы к евреям не лазили овцы, а к арабам не убегали павлины. Более непракатичного вложения ресурсов я представить себе не мог, но я там не жил и, стало быть, права голоса не имел. Никакой пользы павлины не приносили, но боевой дух в поселенцах поддерживали. Они гордо разгуливали по территории, шуршали великолепными хвостами по стволам олив и стенам караванов и всем своим видом показывали, кто здесь шеф. Дети были в восторге, а к диким павлиньим крикам все быстро привыкли. Женщины делали из перьев веера, серьги, книжные закладки, панно и как-то реализовывали эту продукцию, хотя, подозреваю, не за миллионы. И это бы Офире понравилось. Ей нравились бесполезная красота и вызов обстоятельствам. Конечно, на одних павлинах не продержишься. Те, кто не работал в Гуш Эционе, Иерусалиме или Беер-Шеве, работали здесь. У Алекса действительно пошло с оливами, первый урожай превзошел все его ожидания. Изгнанники из Газы, знавшие толк в теплицах, воссоздали на новом месте то, что было утеряно, маленькую стеклянную крышу было видно издалека под утренним солнцем, если ехать с севера на юг. Они выращивали на продажу орехи, инжир, шиповник, а для внутреннего пользования развели огород. В Мицпе Рамон удалось купить десяток альпак. Они отлично прижились и стали всеобщими баловнями. Высокого качества шерсть сдавали на переработку, доходы клали в общую кассу. Поселение потихоньку благоустраивалось, в новопостроенные коттеджи по негласному правилу въехали в первую очередь семьи с детьми, остальные пока остались в караванах. И, конечно, детский сад с навороченным игровым комплексом, подаренным зарубежными донорами. И эшкубит-синагога с новонаписанным свитком Торы. Занавес для шкафа женщины сшили сами, сидя вокруг рамы два метра на два и простегивая стежок за стежком. Со слов Малки я знал, что нравы хозяйка рамы, по совместительству директор проекта, установила очень строгие. Никаких пустых разговоров за святым делом. Только диврей Тора, ну, или попеть святые слова можно, если душа очень просит. А если кто-то все-таки не удерживался и злословил – все простегнутое в этот день распускалось и в следующий раз работа начиналась заново. С соседями больших проблем не было – так, поджоги, кражи по мелочи, да одну из альпак, самую младшую самочку, нашли с перерезанным горлом. Никогда не видевшая от людей ничего кроме ухода, а от человеческих детей ничего кроме ласки, она пошла за первым, кто ее поманил. Они не дураки, это семейство Тамими, которое там всем заправляет. Зачем трепыхаться, если заранее известно, что евреев выгонят отсюда сами же евреи.
Самое поганое во всем этом было то, что Совет Поселений сначала любезно предложил Гиват Офире своего адвоката, а затем адвокат попросту слил несколько неудобно расположенных форпостов, чтобы спасти от разрушения более крупные блоки. Иллюзий уже никто не питал, решения принимались исходя из реальности – сопротивляться или нет и если сопротивляться, то как? “Они пришли выгонять меня из дому, – сказал Алекс. – Мне все равно, евреи они или нет”. День Икс Гиват Офира встретила упорная, молчаливая, притихшая. Живность рассовали по окрестными фермам, свиток Торы в легендарном одеяле увезли в Шавей Хеврон, все ценное спрятали, а главную ценность – женщин с детьми – приютили в Кармей Цуре. Но деревья, кусты, теплица, детсад, коттеджи, синагога. В тяжелой тишине я услышал звук передергиваемого затвора. Алекс. Мы снова на крыше. Но уже не в Хевроне и даже не на бульдозере. Главная схватка – не с арабами. Главная – между евреями. Как долго же это до меня доходило.
– Ты будешь стрелять?
– Начну с ног. А дальше как пойдет.
Те, кто был готов стрелять, уже лежал или сидел на позиции, а ликвидаторов
встретила безоружная разношерстная толпа на той самой площади, где когда-то шумел фонтан и мои дети фотографировались верхом на альпаке. Ликвидаторы объезжали толпу на огромных, в полтора человеческих роста, конях с целью рассеять и запугать. Но толпа держалась, а вот с лошадьми и, соответственно, с седоками творилось что-то странное. То одно, то другое животное, вплотную приблизившись к кому-то из защитников форпоста, вдруг издавало громкое ржание, похожее на крик боли, и вставало на задние ноги. чтобы удержать в повиновении норовистого коня, которому больно, нужно быть ковбоем, а не ликвидатором. Они летели из седел, как камни из пращи. Один. Второй. Третий. Четвертый, пятый. Что происходит? Я, лежа на крыше синагоги с автоматом, не понимал. Ликвидаторы тоже не понимали. Совершенно случайно я зафиксировал глазами молниеносное движение мальчишки-подростка в джинсах, спортивном свитере и бейсболке. Одно движение руки под нос лошади, которую ликвидатор на него направил. Что дальше случилось с ликвидатором, я не разглядел, потому что испугался за мальчишку. Передние копыта лошади промелькнули в воздухе, ежескундно грозя опуститься на его безумную голову. Подросток технично сгруппировался и покатился по земле в сторону от опасной зоны. Бейсболка упала с головы, и я увидел знакомой расцветки бандану, плотно повязанную на волосах. Шрага, ата болван. Именно что болван. Кретин три раза. Собственной жены не узнать. Было же сказано – не лазить, будет бой, мы не Хамас, стреляющий из-за спин женщин и раненых. Чего она приперлась? Обо мне, о детях она вот хоть столько подумала? Я сунул Алексу автомат и запасную обойму. Ликвидаторы, они народ нервный, дерганый, и им почему-то нравится быть единственными вооруженными людьми в картине. С чего бы это, а? Но мне сейчас только Малку из толпы вытащить, остальное – потом. Никакого бокового зрения у меня не осталось, я не отрывал взгляда от тонкой фигурки в нарочито мешковатом свитере, вылинявшем до состояния половой тряпки. Точно заняла у кого-то, сама она такой рухляди дома не держит. Я подошел к ней сзади, обнял за плечи, она совершенно не испугалась. Привыкла. Ко мне повернулось сияющее от радости лицо, вымазанное пылью.– А я не сомневалась.
Еще не хватало, чтобы она сомневалась, что я здесь буду! Если бы она сомневалась, мне бы осталось только найти какую-нибудь перекладину и тихо на ней повеситься.
– Малка, уйди. Я ничего не могу, пока ты здесь.
– Конечно уйду. Не беспокойся. Я никогда не обманывала тебя.
Я ощутил ее руку в своей, а в руке – маленький, цилиндрической формы объект.
– Что это?
– Газовый баллончик. Почему, ты думаешь, лошади брыкаются? Мы все тут запаслись.
– Чья идея?
– Тали.
Молодец Тали. Я взглянул и увидел, что баллончик уютно устроился в самодельном матерчатом футляре, надеваемом на запястье. Надо очень пристально приглядываться, чтобы заметить. Одним движением Малка сняла футляр со своего запястья и сунула все это дело мне.
– Зачем?
– Посмотри.
Я проследил за ее взглядом. На гребне холма стоял бульдозер в ожидании команды. Ковш в два роста высотой, когтистая лапа для обрушения крыш и свай, бронированная кабина. Никто не знает эту машину так, как я.
– Только ты, – сказала она едва шевеля губами. – Только ты.
Я понял. Орудовать как дубинкой автоматом в тесной кабине неудобно, а вот баллончик с газом – в самый раз.
– Я буду ждать тебя, саранг хае.
Я сжал ее ладонь, с трудом отпустил и пошел в сторону бульдозера. Никто на меня не отвлекался. Никто лучше меня не знал, с какой стороны надо подойти, чтобы застать водителя врасплох. Что я буду делать дальше, я еще не знал. Но жизнь научила меня, что стоит оказаться у рычагов пятидесятитонного монстра, как большинство людей вдруг начинает тебя резко уважать. Этот разгильдяй сидел в полураскрытой кабине и с увлечением что-то жевал. Я не стал в него вглядываться, для меня он так и остался деталью, которую нужно вывести из строя, чтобы работал весь остальной механизм. Люди для тебя препятствие, которое нужно убрать с дороги. Кто мне это сказал, кто? Струя газа полетела ему в глаза и в рот, а на закуску последовала пара зуботычин, и в эти два удара я постарался вложить все, что я думаю о тех, кто соглашается исполнять такие приказы. Он упал вглубь кабины, выволакивать уже не было времени. Доведенными до автоматизма движениями я запер все, что можно запереть, закрыл изнутри решетку. Красота какая. Мы еще посмотрим, кто кого ликвидирует. Бульдозер пополз в направлении обочины, где было припарковано несколько десятков полицейских машин, пара армейских джипов и скотовозки для арестованных. Из рации доносились возмущенные вопли: “Коби, куда ты прешь? Что за самоуправство?” и отборный русский мат. Я проигнорировал, пусть теряются в догадках. Машины сминались под ковшом, как пустые консервные банки, а сияющий новенький внедорожник, явно принадлежащий командиру этих капо, я подцепил когтем, несколько раз шваркнул об землю и сбросил в неглубокий придорожный овраг. Рация заходилась в истерике, Коби справа от меня пришел в себя и тоже начал издавать звуки. Я раздраженно сунул ему рацию.
– Общайся со своим начальством сам.
Мне предстоял сложный маневр – развернуть эту махину и взять курс на Дейр Каифат, а исполнять несколько задач одновременно мне никогда не удавалось. Я же не Малка, которая умудряется не терять головы, когда ей в уши кричат пять человек на двух языках:
– Мам, смотри как я висю!
– Мам, Офира опять в холодильник полезла!
– Мам, где мои джинсы со стразами?
Из газет я знал, что после того что случилось в Газе в марте 2003-го, ЦАХАЛ оснастил бульдозеры камерами и экранами, чтобы бульдозерист не сидел уж совсем без обзора как в консервной банке. Но здесь это оборудование было предусмотрительно снято. Командование не хотело травмировать Коби нежелательными сценами. А то кто его знает, а вдруг последуют нежелательные мысли? Я ехал почти вслепую, видел только небольшой квадрат пастбища, овцы, казавшиеся с высоты очень маленькими, бросились врассыпную, как мыши. Местность была холмистая, пересеченная, и, въехав на очередную возвышенность, я смог увидеть следующий холм, а на нем – радостную толпу с флагами и видеокамерами. Позлорадствовать сюда пришли. До этого момента я не был уверен, что я, собственно, буду делать в Дейр-Каифате.