Чтение онлайн

– Арабы жалуются? – преданно глядя на начальника, уточнила Малка.

– Нет, но… Так, я все понял. Сейчас солдаты оцепят эту рощу, здесь будет закрытая зона и пусть катятся все к чертовой матери. Никаких оливок. Надоели со своими провокациями.

Ну это уж слишком. Пришлось вмешаться.

– Ты помнишь, что в прошлый Йом Ацмаут здесь погибла библиотекарша из Иерусалима по имени Офира?

– А то нет.

– Я ее сын. Это ее форпост, в ее честь назван. Пока не приехала эта компания на микроавтобусах, никто никому не мешал. Арабы занимались своим делом, мы своим. Но этим нужна провокация, нужны горячие новости. Если ты поведешься на их провокацию, мы все будем выглядеть ужасно.

Начальник долго думал. Мое поведение не укладывалось не в один из его шаблонов.

– Ты, сын погибшей, просишь, чтобы им разрешили собирать?

– Именно так. Именно этого она бы от меня ожидала. Просто

выгони отсюда неместных. От них все неприятности. Я хочу, чтобы этот форпост стал перманентным поселением, а скандал только помешает.

Тут инициативу перехватила Малка. Она сунула полицейскому прямо в руки пакет, и тот испугался, как будто там лежал дикобраз или бомба.

– Это что?

– Банановый кекс.

– Они поднимут крик до самого окружного командования, что мы берем взятки у поселенцев.

– Не фига. В ваших инструкциях написано, что съедобный подарок стоимостью меньше пятидесяти шекелей не приравнивается к взятке при условии, если съедается всем отделением. Я уверена, что вы поделитесь с вашими коллегами. И вообще, какие между евреями могут быть взятки?

На этой фразе начальник наряда сломался. Через десять минут никаких международных наблюдателей и израильских активистов в роще не было. Полицейские уехали их сопровождать и проследить, чтобы они не возвращались.

– Не боитесь? – спросил меня на всякий случай сержант командующий солдатами.

– Нет, – односложно ответил я.

Даже если завтра они убьют Малку и детей, я не начну бояться. Я отсюда не уйду.

Мы расстелили одеяло, перекусили, и я поймал себя на том, что протягиваю руку в пустоту в надежде, что Аттикус подойдет и даст себя погладить. Надо ли говорить, что через несколько дней наше изображение появилось в интернетовской светской хронике под шапкой “Агрессивные поселенцы запугивают палестинских крестьян, собирающих оливки”.

Пурим 2010-го начался для нас с супружеской ссоры. Надо сказать, что Пурим я никогда не любил. Атмосфера карнавала, когда истинные лица людей скрыты масками, когда не знаешь, чего от кого ожидать, кто есть кто в иерархии и, следовательно, как с кем общаться, выматывала меня, раздражала, бесила. Когда Малка жила еще в Маале-Адумим, я настоял, чтобы она сняла со стены своей спальни маску, привезенную из Венеции. Я не мог найти себе места, не мог общаться, заниматься любовью, пока эти пустые глазницы смотрели на меня со стены. По мере того как у меня на глазах погибали люди, как приходилось убивать самому, я все больше и больше укреплялся во мнении: да, это прекрасно, когда евреи побеждают, убивая своих врагов, а не наоборот. Это нужно и необходимо, только так и должно быть. Но это не повод для веселья и карнавала. Кроме того, я считал, что психику детей надо щадить, что до определенного возраста не надо рассказывать им, как весь мир нас ненавидит. Они это так или иначе все равно узнают. Каждый раз, когда евреи побеждают врагов, они оплачивают это дорогой ценой. Чтобы напомнить нам об этой цене, существует Йом а-Зикарон, день памяти павших. Зачем что-то еще? Я уж не говорю о том, что побеждать почетно в бою, а не при помощи дворцовых интриг и женских прелестей.

На эти общие проблемы накладывались еще и специфически хевронские. Начиная с 1994-го года, каждый Пурим неизменно сопровождался антиарабской вакханалией. Мне очень не нравилось, что кое-кто не имеет понятия о собственном человеческом достоинстве и дает вражеской пропаганде все новые и новые причины нас всех демонизировать. Хоть бы они что-нибудь конструктивное сделали. Всем жителям H-2, и евреям и арабам, после Пурима 1994-го только хуже стало. Экономика сдохла, на улицах пусто, и, как всегда, поселенцы виноваты. Что тут праздновать?

Понятно, в каком настроении я проснулся. В таком, что даже Малка меня раздражала. Она порхала по квартире, собираясь в синагогу, и бросала на меня красноречиво-недоуменные взгляды. Эта игра в гляделки мне надоела, и я сказал:

– Малка, я остаюсь дома. Если хочешь, оставь со мной детей и иди одна. Тебе полезно от нас немножко отдохнуть. Офиру бы я точно не брал, она в соплях.

– Но Реувен так ждал… Я этот костюм сама изобрела.

– Ладно. Бери Реувена и идите вдвоем.

– Шрага, нехорошо. Ну как же я пойду одна?

– Ты пойдешь не одна. Там целая группа идет, все вооруженные, чего ты боишься?

– Но без тебя…

– Без меня. Тебе надо поменьше волноваться о том, что люди подумают.

– Шрага, мы живем в общине. Если ты хотел анонимности большого города, то надо было селиться в Тель-Авиве.

Я встал и грохнул об угол стола кружку с надписью Six Flags San Antonio. Как она смеет напоминать мне, что у меня не хватило денег на большее, чем квартира на территориях. Жили бы мы все равно здесь, это

не вопрос денег. Но она могла бы быть тактичнее. Я услышал, как из прихожей она зовет Реувена по-русски, как закрылась за ними входная дверь. Реувену обещали трещотки, карнавал и кучу сладостей, и он оделся без обычного бенефиса. Совершенно невозможный стал, ему обязательно всех построить и всеми командовать. Ну и я не лучше. Сейчас догнал бы и извинился. Все, опоздал. Куда я сопливую Офиру дену?

Пока Офира спала, я занялся кухней – холодильник, плита, в последнюю очередь пол. Размеренные движения успокаивали, я понял, что правильно сделал, что остался дома. Испортил бы людям праздник одним своим видом, зачем? Просто у нас с Малкой разные темпераменты. Мне достаточно ее и нескольких близких друзей, и одиночество меня совсем не угнетает. А ей обязательно нужно быть в обществе, встречать и узнавать новых людей, это ее подпитка, иначе она завянет. Пусть ходит. Все равно ко мне придет. В комнату близнецов я даже заглядывать не стал, не хотел наживать себе инфаркт. Такое впечатление, что им не было известно назначение книжных полок и шкафов для одежды, потому что все кучами валялось на полу. Дальше передо мной встала дилемма – пылесосить в салоне, пока Офира спит, или когда проснется. Дело в том, что наше младшее чудо ужасно боялось пылесоса. Стоило Малке его завести – плач на всю Кирьят-Арбу. Ладно, не могу я видеть, как она со страху плачет. Мальчик бы у меня конечно стоял и смотрел на пылесос, иначе что из него вырастет. Но девочку так переламывать нельзя, иначе получится в лучшем случае Розмари Коэн, да будет память ее благословенна. Очень хороший человек и очень несчастный. Я развернул пылесос и увидел, что Офира давно уже не спит, а сидит на полу с пальцем во рту и с интересом за мной наблюдает. Никаких слез и криков. Ну да, папа заведомо круче пылесоса, чего бояться.

Я быстро закончил с ковром и занялся ребенком. Искупались, поели, постригли ногти, закапали в нос капли. На стадии капель Офира перестала мне улыбаться таинственными улыбками Моны Лизы и заявила свой протест. Но даже протест в ее исполнении был тихим и очаровательным. Они унаследовали от нас каждый свое. Реувен – мою склонность руководить и Малкину - кричать. Офира – мою молчаливость и Малкино обаяние. Жалко, что больше у нас детей не будет, интересно смотреть, какие они выходят. Потом я сделал то, что делают все нерадивые отцы. Вместо того, чтобы заняться с ребенком чем-нибудь развивающим, я отнес ее в нашу спальню, положил рядом с собой на кровать и включил компьютер. Обычно люди смотрят спорт или новости, но я хотел расслабиться и включил выступления корейского, естественно, женского, танцевального ансамбля. Все там было сугубо невинно, именно так, как я хотел. Просто любовался их движениями и удивлялся как можно одновременно петь, танцевать и улыбаться. Восточноазиатские женщины - это просто совершенство. Придет моя, живая, скажет мне, что посуду бить не обязательно и что таким асоциальным личностям, как я, надо жить в караване на курьих ножках. И глаза при этом будут нэсуот аль баала [265] . Я не понимаю, как можно подтрунивать над человеком и при этом с обожанием на него смотреть. Не понимаю, но все равно приятно. Офира на какой-то момент перестала по мне лазить, уставилась в компьютер и восхищенно закричала:

– Има!

Вот тебе звоночек. Твой ребенок уже путает родную мать с посторонними тетками. Нет, пора завязывать с этим делом. Я же не за экзотику люблю Малку. А Офира в своем репертуаре. Знает, может быть, десять слов на обоих языках, но четко понимает, с кем на каком языке говорить. Это тебе не Реувен, у которого русский и иврит идут потоком, а поймут его или нет, это, как он считает, не его проблема. Я захлопнул компьютер. Ну чем развлечь эту мелочь? Или пусть сама себя развлекает?

Раздался звонок в дверь. Плакало мое уединение, сейчас по квартирам начнет бегать ребятня с мишлоах манот [266] . И не открыть дверь нельзя. Именно так я заработал первые свои деньги, именно это было одним из самых светлых моих детских воспоминаний, а было их очень немного. С Офирой на руках я вышел в прихожую и, не поглядев в глазок, открыл дверь. На пороге моего дома стоял, ни много, ни мало, командующий хевронским военным округом в сопровождении двух офицеров.