Город на холме
Шрифт:
– Тебе нужно в микву, – тихо сказала Малка.
Я только хотел высказаться по полной программе на тему грязи, антисанитарии и плохих манер посетителей, но понял, что она таки права. Мне нужен не только душ, мне нужна именно миква. Хасидская миква всегда очень горячая и окунаться надо сразу, не колеблясь. Упражнение в вере. Вера мне еще не раз понадобится. Иди, куда должен, и не задумывайся, насколько там жарко.
Мы нашли приличного вида микву, Малка осталась ждать меня в синагоге напротив. Я заплатил втрое больше указанной платы. Хасид на входе, жилистый сивобородый старик, посмотрел на меня как-то уж слишком понимающе. Неужели баал-тшува и сидел в тюрьме? Я долго тер себя жесткой губкой под душем, смывая грязь с тела, потом направился к микве. Я погрузился
– С такой верой далеко пойдешь если на мелочи не разменяешься, – сказал какой-то хасид на иврите без акцента. – Ты вообще кто?
– Я… поселенец. Я… шесть дней назад стал поселенцем. Когда меня арестовали.
– И давно на территориях?
– Три года.
– Ну-ну.
Он протянул мне для пожатия левую руку и только тут я заметил пустой правый рукав.
На автовокзале Малка скрылась в уборной и через какое-то время выпорхнула оттуда с видом только что распустившейся розы с капельками росы. Надо быть Малкой, чтобы выглядеть так, посидев два дня в тюрьме (эти стражи демократии курили ей в лицо и не давали спать) и умывшись в привокзальной раковине.
– Они сказали тебе, зачем они тебя взяли?
– Сказали. На тебя давить. Они решили, что раз ты из всего коллектива один женатый, то ты легко расколешься.
– А ты что-нибудь сказала?
– Я сказала: гы-ы-ы.
– Что значит “гы-ы-ы”?
– Значит, очень смешно. Вернее, было бы смешно, если бы не было так печально. Я сказала, что они изображают деятельность по разоблачению еврейского подполья, начиная с убийства Рабина, уже больше десяти лет. И пусть назовут мне хоть одну женщину, которую им удалось расколоть. Нет таких. Не ломаются даже двадцатилетние девочки, не видевшие в жизни ничего, кроме поселения, в котором родились и выросли. А я почти сорокалетняя тетка, да еще из России.
– А дети с кем?
– Старшие с дедом, младшие у соседей.
Никак не выучит, что когда я говорю дети, я имею в виду только Реувена с Офирой. В мои обязанности по отношению к близнецам не входит их любить.
– У каких соседей?
– Боаз и Рут Яэль.
Это семейство живет наверху. Так же, как мы с Малкой, они были живым опровержением тезиса, что из спонтанных знакомств не получается счастливых и крепких браков. Во время послеармейского вояжа по Индии Боаз умудрился подцепить злую кишечную инфекцию и заблудиться в сельской глубинке, где не было больницы. Его подобрала и выходила индийская семья, и кончилось все тем, что их старшая дочь прошла гиюр и стала Рут Яэль. Лицо болливудской актрисы под строгим аккуратным хабадским париком. Это надо видеть, словами не опишешь.
Из разговора с машгиахом Шавей Хеврон (им оказался старый знакомый – Шимон из Тель Румейды) я узнал, что Менахема скрутило еще по дороге в тюрьму, и у них хватило милосердия и здравого смысла отвезти его в больницу. В течение следующих нескольких дней передали инспекции по делам несовершеннолетних дела тех ребят, которые назвали свои имена. Судья тут же выпустила их на поруки, и они снова приступили к занятиям. Сидеть остались трое самых отчаянных и разозленных, ушедших в глухое отрицалово [263] . Среди них был Итамар, кто бы мог подумать. Ну и Алекса, конечно, не отпустили. Он же опасный тип, совратитель юных душ.
263
Подростки, которых израильская полиция арестовывает за поселенческий активизм, иногда выбирают такую форму протеста. Они отказываются называть свои имена суду, который не следует законам Торы.
– У меня к тебе просьба. Я велел одному из наших русскоязычных ребят позвонить матери Алекса, но она накричала, не захотела даже разговаривать. Может, у твоей жены получится? Все-таки женщинам легче договориться.
– Нет проблем, – сказал я, а сам подумал, что кроме родителей Алекса есть еще одна душа, которая
сейчас места себе не находит.Разговор с матерью Алекса у Малки не вышел. Я слышал доносящиеся из трубки крики и видел, как каменеет Малкино лицо. Перевод мне не потребовался. Мать Алекса не желала иметь ничего общего с людьми, которые превратили ее сына черт знает во что, а теперь еще и обрекли на конфликт с законом и довели до тюрьмы. Мы засели за поиски Тали, что было нелегкой задачей, если учесть, что я не знал ее фамилии, а тот злополучный фейсбук с фотографией она давно закрыла.
– Ну, что ты о ней знаешь?
– Служила в МАГАВе. Учится на физиотерапевта. Живет где-то около Тель-Авива.
– Из какого города в России?
– Сейчас вспомню. Неве… Неве… Неве-Черкас… к [264] .
Наверное, я сделал из этого названия тот еще винегрет, потому что Малка взяла меня за руку и посмотрела снизу вверх.
– Господи, как же я тебя люблю… Неве-Черкас…к.
Ее пальцы бесшумно скользили по клавиатуре, а я сидел рядом и любовался. На экране выскакивали все новые и новые окна с текстом по-русски и на иврите.
264
Названия многих израильских населенных пунктов начинаются с Неве – Неве-Шеан, Неве-Даниэль.
– Нашла имейл. Ты напишешь письмо?
– Лучше ты.
На следующий день я с раннего утра уехал на работу, где меня уже сильно заждались. Разгреб бумажный завал и с облегчением сел в автокран. Привычные движения успокаивали, я впал в состояние, похожее на транс, когда чувствуешь себя одним целым с машиной. Поэтому когда до меня донесся визг и скрежет мотора мотоцикла, мне потребовалась еще минута сообразить, что это такое. Мотоцикл пофырчал и стал. Я завершил цикл погрузки, по рации сказал Ами, что он может пойти покурить, и выглянул в боковое окно. Вокруг мотоциклиста стояло несколько человек, в воздухе мелькало множество рук – обычный израильский разговор. Мотоциклист снял шлем, из-под которого рассыпались короткие, но пушистые волосы, отливающие на солнце огненно-бронзовыми бликами. Я увидел лицо подростка с озорными глазами и совершенно квадратной челюстью.
– Слышь, бригадир, слезай. Дело есть! – раздался крик на всю стройку.
Да, Алекс, оказывается, больший идеалист и мечтатель, чем я думал. Мои самые смелые фантазии не простирались дальше белостенных краснокрыших домов на холме Гиват Офира и чтоб в каждом доме дети. А Алекс надеется, что девушка, гоняющая на мотоцикле без глушителя, станет незаметной тихоней, сольется с пейзажем и примирится с этой кучей дурацких правил, оскорбляющих человеческое достоинство и не имеющих с Торой ничего не общего. Как очень метко, хоть и не интеллектуально, выражается моя собственная неудавшаяся скромница – “гы-ы-ы”.
Тали поставила всех на уши. Если он из России, так он для вас недостаточно правый? Если он поселенец, так он для вас недостаточно русский? Она так всем надоела, что после трех недель отсидки отпустили всех четверых. Последнюю неделю они молчали, открывая рты, только чтобы есть и молиться. Но, видимо, их там не на убой кормили, потому что от Алекса остались два профиля вместо фаса. К родителям он не поехал и три дня отсыпался в каком-то чулане в йешиве. Придя со стройки домой, я увидел припаркованный у нас под окнами сверкающий хромированными деталями и алой краской Харли-Дэвидсон. Еще на пороге услышал возмущенные возгласы:
– Урод фанатичный! Даже не поцеловал! Больше для него пальцем о палец не ударю!
– Разумеется, не ударишь, – спокойно соглашалась Малка. – Тебе в чай лимон положить?
“Урод фанатичный” отлежался и снова взялся за дело. Караваны снова были поставлены туда, где стояли. Из-под оливы был выкопан запаянный ящик. И книги, и израильский флаг, и шофар – все пропахло ружейным маслом. В этом же ящике, завернутые в промасленные полотенца, лежали наши три легальных ствола. Даже не взглянув на оружие, Алекс бережно взял шофар. Мы стояли навытяжку, как при сирене.