Чтение онлайн

Ночь спустилась. Из Дейр Каифата доносилась беспорядочная пальба и обрывки музыки. Что-то они там праздновали, свадьбу или обрезание. Мы сидели вокруг маленького костра напряженной молчаливой кучкой. Алекс взял палку, пошарил в костре. В небо взвился маленький рой саламандр, ярких и неуловимых.

– Каждый должен решить за себя сам. Если вы не признаете этот суд легитимным – вы в своем праве. Я назову только имя и дату рождения. Как в плену. У вас конфискуют тфилин. У меня конфисковали в прошлый раз. Проверьте, чтобы было указано в ведомости забираемого имущества, а то могут не вернуть.

За нами приехало не меньше пятидесяти ясамников [257] на четырех машинах. В мегафон нам предложили добровольно проследовать.

Никто даже головы не повернул. Господи, где они набрали этих зомби? Все они двигались, как манекены, ни один не посмотрел ни на кого из нас так, чтобы глаза в глаза. Такое впечатление, что они исполняли многократно до этого репетируемый ритуальный танец. Только один раз прорвались хоть какие-то эмоции.

– Ради Сиона не смолчу и ради Иерушалаима не успокоюсь, – нараспев читал Менахем, пока его, выкручивая за руки, тащили в скотовозку. Не знаю, уж чем это ясамника так рассердило, только Менахему надели мешок на голову. Я резко изогнулся, ударил головой державшего меня, он упал.

– Немедленно снимите!
–  заорал я, изменив своему обычному правилу не повышать голос.
– У него астма!

Двое повисли у меня на руках, а третий зашел спереди и ударил в челюсть. Профессионал чертов. Рот наполнился кровью и осколками сломанных зубов, в глазах было черно, голова заболела. Я резко упал на пол, от неожиданности мои конвоиры меня выпустили. Встал и бегом. В общем, хоть частично, но за любезность удалось расплатиться.

По мере того, как мы ехали по шоссе, отек распостранился у меня во всей правой стороне лица, и я даже обрадровался, что еду не домой. Не показываться же Малке в таком виде, с перекошенной мордой, как после инсульта, не про нас будет сказано. Ощупав карманы, я обнаружил, что исчез телефон. Ладно, может, у кого-то из ребят сохранился. Малка узнает. Я предупредил, что могу исчезнуть надолго.

К тому времени как меня извлекли из машины, никого из наших на дворе уже не было, всех рассадили по камерам. Из-за темноты и головной боли, я даже не понял, где я нахожусь. Поздно, час ночи. Спят они когда-нибудь или нет, доблестные стражи единственной на Ближнем Востоке демократии? Очевидно, нет, потому что через пару часов сидения в одиночке меня отвели в кабинет к следователю.

Внешности шабаковца я не запомнил, тем более что на нем были темные очки в пол-лица. Изменения в собственной внешности волновали меня на тот момент куда сильней.

– Один из ваших людей сломал мне челюсть. Мне нужен врач, – процедил я. Рот еле открывался.

– Врач придет утром. Ты же не ждешь, что мы разбудим его среди ночи ради твоей сломанной челюсти.

– Ну тогда и допрос подождет.

– А это не допрос.

– А что же?

– Беседа.

– Беседа - дело добровольное. Я не хочу здесь торчать.

– Завтра пойдешь домой. Уже сегодня.

– Никуда я не пойду, пока вы детей не отпустите.

– Стамблер, ты не в том положении чтобы ставить нам условия.

Я смотрел поверх его головы, на календарь с изображением молоденькой японки в традиционной одежде.

– Что, по жене соскучился?

Господи, какой я идиот, проглотил столь примитивную приманку. Но и они не ахти какие профессионалы.

– У вас календарь за прошлый год, – мстительно отозвался я. – Непорядок.

– Я вообще тебя не понимаю. Ты же взрослый человек, семейный, успешный, не фанатик. Как тебя занесло в компанию этих мальчишек, которые умеют только пейсами трясти и в солдат плеваться?

На это я даже отвечать не стану. Этот человек никогда не поймет, чем для меня была Офира. Ради очередного продвижения по службе он, не задумываясь, продаст родную мать, причем, не желая старушке ничего плохого. Он никогда не поймет, зачем людям нужно сражаться за что-то большее, чем собственные интересы. Эти фанатичные мальчишки с пейсами в глаза не видели Офиры, но рисковали собой, чтобы не дать восторжествовать ее убийцам. Они вытащили меня из тьмы на свет. Они не дали мне упасть.

– Знаком

ли ты с таким-то (известный правый активист)?

– Не лично. Иногда молимся в одном миньяне. Но я вообще не молюсь регулярно.

– Хоть один нормальный из всего коллектива. А знаешь ли ты такого-то (еще одна широко известная личность в узких кругах)?

– Шапочно.

– А посещал ли уроки рава такого-то?

– Ну, посещал. Это же Кирьят-Арба, там все знают всех. Мы община, если вы тут еще не забыли, что это такое.

– Община. Правое террористическое подполье у вас, а не община. Любимая тема для разговоров – кто сколько убил арабов и сколько накрал чужой земли.

– Конечно, – подтвердил я. – А еще мы обсуждаем планы достижения мирового господства, завоевания Аляски и порабощения всего человечества.

А Малка еще прикалывается, что у меня чувства юмора нет. Просто оно спит и просыпается, когда вести серьезный разговор просто не с кем.

– Стамблер, Стамблер, – покачал головой шабаковец. – Ведь тебе есть много чего терять. Твой способ общения с иностранцами уже тянет на приличный срок. А ведь тебе могут и ту историю в Газе с бульдозером припомнить. Представляешь, насколько ты сядешь, если не будешь паинькой? Жену тебе не жалко? Сидеть ты будешь долго, а женский век короток. Ты уверен, что она будет тебя ждать?

Прямо как в любимой малкиной мелодраме. Я кое-что оттуда запомнил, про Сибирь, например, а общую идею мне Малка пояснила так: “В некоторых общинах девочек учат, что нет ничего почетнее, чем быть женой талмид-хахама. А у нас учат, что почетно быть женой человека, преследуемого за убеждения. Вспомни, кто у нас самый известный политзаключенный и откуда приехала его жена”. Я вспомнил. Человек сделал, что сделал, и несет наказание, но его продолжают преследовать сверх мер, указанных в приговоре. И рядом, всегда рядом, – та, что разговаривает с таким же, как у Малки, акцентом и ничего не боится [258] .

– В общем, ты нам про правое подполье все расскажешь.

– Какое подполье! Что за бред! Люди, чьи имена вы мне назвали, не делают секрета ни из своих взглядов, ни из своих действий. А если вам надо выбить из бюджета средства под свою во всех отношениях сомнительную деятельность, то это не мои проблемы, и я не собираюсь вам помогать.

За мной пришли и увели. Я привык шагать широко, а тут ножные кандалы. Меня заперли в крохотном помещении без окон и вентиляции, в котором не было ничего кроме облицованной белым дырки в полу. Из дырки воняло. Все ясно, про это еще Алекс говорил. Это карцер. Они специально сажают в отхожее место, потому что в таком месте нельзя ни молиться, ни произносить псалмы. Четыре года назад я бы от отвращения начал сходить с ума, биться головой об стену. А сейчас сидел спокойно, привалившись затылком к двери. Молиться вслух нельзя, но нигде не сказано, что нельзя молиться про себя. В глубокой тишине, без внешних помех, я слышал то, что хотел. Прекрасные голоса взлетали под низкий потолок. Спасибо вам, Чечилия Бартоли и Рене Флеминг [259] . И вам спасибо, Эдит и Джоан, Хава и Далия [260] . Спасибо Всевышнему за ваши голоса.