Гонцы весны
Шрифт:
— Глупости! Откуда у тебя такие мысли! Эдмунд всегда любил общество, и ты также раньше не знала большего наслаждения, чем оживленная светская жизнь. От тебя я меньше всего ждала жалоб на это. Неужели ты так быстро изменила свои привычки?
— Потому что боюсь за Эдмунда, — созналась будущая невестка, — потому что вижу, что и он не находит радости в этих удовольствиях, несмотря на то, что неустанно ищет их. В его веселости есть теперь что-то такое дикое, лихорадочное, что мне до глубины души делается больно за него. Мама, не пытайся ничего отрицать! Невозможно, чтобы ты не
— Чему может помочь мой страх? Эдмунд и не спрашивает об этом! — почти резко сказала графиня, но, словно спохватившись, что сказала слишком много, продолжала с деланным спокойствием: — Тебе следует приучиться, дитя мое, одной справляться с характером и настроениями твоего будущего мужа. Его не так легко укротить, как ты думала вначале. Но он любит тебя, следовательно, тебе нетрудно будет найти правильный подход. Я решила никогда не становиться между вами; ты видишь, что я даже отказалась от мысли жить вместе с вами.
От этих слов на Гедвигу повеяло холодом. Сколько раз она пыталась откровенно поговорить со свекровью и каждый раз встречала отпор. Со слов Освальда она знала, каким опасным противником для нее будет материнская ревность, но заметила, что этот отпор происходил не только от ревности. Между матерью и Эдмундом что-то произошло; Гедвига уже давно заметила это, как ни старались они сохранить видимость прежних отношений. В самом начале после помолвки сына графиня совсем не была склонна уступить невестке пальму первенства; откуда же вдруг такой поворот, вовсе не соответствовавший ее характеру?
За разговором дамы не услышали топота копыт скакавшей лошади. Они обернулись лишь тогда, когда открылась дверь и на пороге появился молодой граф. Он уже успел снять пальто и шляпу, но на его темных волосах оставалось еще несколько снежинок, а по разгоряченному лицу можно было догадаться, как быстро он скакал верхом. Эдмунд быстро вошел и стремительно, почти на ходу поцеловал невесту, поднявшуюся ему навстречу.
— Эдмунд, ты пропадал два часа, — с упреком обратилась к нему Гедвига. — Если бы метель началась до твоего отъезда, я ни за что не отпустила бы тебя.
— Ты хочешь изнежить меня? Я люблю именно такую погоду.
— С каких это пор? Раньше ты всегда любил солнце. Лицо Эдмунда слегка нахмурилось.
— Это было раньше! — кратко ответил он. — Теперь все иначе.
С этими словами он подошел к матери и поцеловал ее руку. Теперь он не обнимал мать как раньше и как будто случайно не сел в кресло, стоявшее между дамами, а опустился на стул по другую сторону невесты. Его движения были какие-то беспокойные и торопливые, эта же торопливость и неуравновешенность чувствовалась в его голосе и манере разговора, так как он бесконечно перескакивал с одной темы на другую.
— Гедвига уже беспокоилась по поводу твоего продолжительного отсутствия, — заметила графиня.
— Беспокоилась? — повторил Эдмунд. — Что тебе вздумалось, Гедвига? Неужели ты боялась, что в такую погоду меня может занести снегом?
— Нет, я боялась только твоей бешеной скачки в такую погоду. С некоторых пор ты стал удивительно неосторожен.
—
Перестань! Ты сама — страстная наездница и во время наших прогулок никогда ничего не боялась.— Сопровождая меня, ты обычно бываешь осторожнее, один же пускаешься в такую безумную скачку, что даже смотреть страшно. Это же действительно опасно!
— Опасно! Мне не страшна никакая опасность, можешь быть в этом уверена.
Эти слова не были наполнены тем веселым, беспечным задором, как это было раньше; теперь же в них слышался как бы вызов судьбе.
Графиня медленно подняла глаза и тяжелым, мрачным взглядом посмотрела на сына, но тот, казалось, не заметил этого и продолжал еще более легкомысленным тоном:
— Завтра, надеюсь, погода для нашей охоты будет благоприятнее. Я жду нескольких человек, которые приедут, вероятно, уже сегодня после обеда.
— Ты только третьего дня собирал всех на охоту в Эттерсберг, — сказала Гедвига, — а послезавтра то же самое нам предстоит в Бруннеке.
— Неужели ты недовольна, что я пригласил гостей? — пошутил Эдмунд. — Впрочем, да!.. Ведь мне надо было сначала взять высокомилостивое разрешение дам, и я чрезвычайно огорчен, что упустил это из виду.
— Гедвига права, — заметила графиня. — Ты слишком полагаешься на наши силы. Вот уже несколько недель у нас постоянно или гости, или выезды. Я буду очень рада, когда поселюсь в своем тихом Шенфельде, предоставив вам одним вести веселую светскую жизнь.
Два месяца тому назад упоминание о предстоящей разлуке вызвало бы со стороны Эдмунда страстные мольбы, так как он всегда утверждал, что не может жить без матери, сегодня же он молчал.
— Боже мой, ведь гостей вы видите только за столом! — воскликнул он, как будто не расслышав последней фразы матери. — Целый день эти господа проводят в лесу.
— И ты с ними, — докончила Гедвига. — Мы хоть завтра надеялись провести день вместе с тобой.
Эдмунд громко расхохотался.
— Как это лестно для меня! Гедвига, вот ты, действительно, изменила свой характер. До сих пор я не замечал в тебе этой романтической склонности к одиночеству. Может быть, ты стала мизантропкой?
— Нет, я только устала. — Это было сказано тоном, действительно, выражавшим крайнее утомление.
— Как можно говорить об усталости в восемнадцать лет, когда речь идет об удовольствиях! — насмешливо заметил Эдмунд и начал нежно, как бывало раньше, поддразнивать невесту.
Это был настоящий водопад шуток и острот, но ему недоставало прежней непринужденности, в которой граф был удивительно обаятелен. Гедвига не ошиблась — в его веселости было что-то дикое, лихорадочное. Его шутки часто превращались в насмешку, задор — в сарказм. При этом смех звучал так громко и резко, а глаза блестели таким огнем, что было больно смотреть и слушать его.
Старик Эбергард, остановившись на пороге, доложил, что нарочный, которого хотели послать в Бруннек, ждет приказаний; барышня хотела отправить с ним какое-то поручение господину советнику. Гедвига поднялась с места и вышла из комнаты. Почти следом за ней встал и Эдмунд, тоже намереваясь уйти, но графиня окликнула его: