Ген Истины
Шрифт:
Тоннель вел в обход привычных регистрационных кабин, зато через пост военизированной охраны и полосу сигнализации.
– Скорее всего, за этим поворотом мы уже попадем в поле зрения следящих камер, – сказал Алсвейг. В его голосе впервые за последние часы прозвучало что-то, похожее на усталость. – Есть какие-нибудь предложения?
– Устроить замыкание и вырубить свет в тоннеле.
– Хорошая мысль. Правда, у них есть тепловизоры. И пост наверняка подключен к иному источнику питания, чем эти фонари.
– Тогда инсценировать небольшую аварию, опять же с выключением света… Как быстро здесь появится ремонтная бригада?
Алсвейг озабоченно пожал плечами:
– Откуда
– Тогда в тоннеле будут и другие люди, кроме нас. Это может сбить охранников с толку.
– Пожалуй… – журналист огляделся. – Нужно попытаться! Времени на долгие размышления нет.
Он вынул второй праттер.
– Франк, откуда у тебя при себе столько оружия?
– Я предполагал, что мне придется уходить из лаборатории с боем, вот и запасся. Но это – последнее. Общий кабель, видимо, в стене… Нет, вот он, справа. Отойди подальше!
С негромким шипением полыхнуло праттерное пламя, раздался треск, ярким фонтаном разлетелись искры – и сразу стало темно.
– Прижмись к стене! – тихо сказал невидимый Алсвейг. Слышно было, как за поворотом впереди, где находился пост, тонко, по-комариному, поет тревожный зуммер.
Время в темноте текло медленно. Гудерлинк был уверен, что прошло уже не меньше получаса и удивлялся, почему не слышно поезда, уходящего без них в Мюнхен. Потом послышались голоса, замелькали лучи переносных фонарей. Вжавшись в стену и затаив дыхание, приятели ждали, пока ремонтный наряд пройдет. Светлая полоса метнулась у самых ног Гудерлинка, чуть не высветив его башмаки. Ремонтники переговаривались на незнакомом языке: должно быть, марокканцы или азиаты… Кто-то из них издал резкое восклицание, заметив повреждение кабеля, и клинки света сошлись у противоположной стены.
Алсвейг тронул писателя за плечо, и друзья быстро переместились за поворот, к охранному посту. Сначала они шли, – споро, хотя не слишком торопясь, – но постепенно все убыстряли шаги. Гудерлинк уже видел ворота поста: один охранник стоял, вглядываясь в приближающихся мужчин, другой сидел за стеной из прозрачного пластика и следил за тем, что происходило на экранах мониторов. Писатель скорее догадался, чем увидел, что Алсвейг, бегущий рядом, держит наготове праттер.
До охранника, стоявшего в воротах, дошло, что двое появившихся в тоннеле людей – не ремонтники, и он что-то крикнул своему товарищу. Тот протянул руку к панели, которая, как знал Гудерлинк, автоматически запирала ворота и включала электрозаслон. Но Алсвейг уже вскинул руку с оружием, мощный заряд пробил пластиковую стену, и человек у монитора дернулся и упал лицом вниз. От ворот полыхнул ответный выстрел, Алсвейг негромко взвыл, но успел выстрелить еще раз. Охранник, отступивший к будке в поисках укрытия, сполз по прозрачной стене. Комбинезон у него на груди был черным, обожженным.
Писатель и журналист промчались сквозь пропускные ворота.
– Скорее! – рявкнул Алсвейг.
Бесконечное металлическое тело впереди них шипело, неторопливо затягивая дверные проемы. Гудерлинк думал, что уже не сможет бежать быстрее, и сам удивился, когда сужающаяся дверь оказалась прямо перед ним и он протиснулся в нее, больно подталкиваемый сзади Алсвейгом. Они стремительно прошли по ярко освещенному коридору и нырнули в один из свободных отсеков-купе. Алсвейг рухнул на сиденье, откинулся было на мягкую кожаную спинку, но вдруг застонал и скрючился. Между длинных тонких пальцев, сжимавших предплечье, показались кровавые пузыри. Они на глазах перепуганного Гудерлинка превратились в тонкие ручейки, и вскоре несколько капель упало на пол. Писатель, опомнившись, принялся судорожно рыться в сумке. Под руку попалась аэрозоль.
– Не то, – прошептал Алсвейг. Лицо у него было серым от боли. – Ситамптонат… Там коробка…
Дрожащими руками писатель извлек из металлической коробочки капсулу ситамптоната, протолкнул сквозь полиэтиленовую оболочку, высвобождая тонкое металлическое жало.
– Нужно снять плащ, пиджак… – он и сам понимал, что говорит чушь. Пытаться оторвать оплавленную выстрелом ткань от поврежденной
кожи без обезболивающего было чистым садизмом. Гудерлинк неловко попробовал разжать пальцы друга и освободить рану. В конце концов плюнул и ввел иглу между пальцами, надеясь, что не сможет сделать хуже, чем уже есть. Алсвейг заскрипел зубами, сквозь его плотно сжатые губы вырвался стон.– Выгляни в коридор… не наследил ли я…
Гудерлинк осторожно высунул голову за дверь купе. Металлический пол сверкал, кровавых клякс на нем видно не было.
– Вроде бы нет. Лекарство действует?
– Не знаю… По-моему, стало немного лучше. Когда боль стихнет, попробуй освободить рану и перевязать ее.
– Может, вкатить тебе еще одну дозу?
– Не надо. Эта штука отшибает желание думать, а в наших обстоятельствах это верная смерть. Я потерплю.
Они помолчали.
– Послушай, неужели этот охранник собирался нас убить? – спросил Гудерлинк, перед взглядом которого все маячил человек в оплавленном на груди комбинезоне.
Алсвейг, до этого сидевший прикрыв глаза, посмотрел на него непонимающе.
– Он даже пытался это сделать, если ты не заметил. Извини, Томаш, мне жаль, что я тебя в это втянул. Но никого другого у меня на примете не было, а одному мне не справиться. Как запутано, Томаш, как все запутано! Если бы ты только знал… Мне приходится взвешивать каждый свой шаг, а времени раздумывать чаще всего нет. Когда читаешь старинные книги, там все очень просто. Но когда пытаешься жить по этим законам – не убивать, не лгать, не покушаться на чужую свободу выбора…
– Неужели ваша истина обязательно требует крови? – с горечью спросил писатель.
– Она – не наша. Истина не может принадлежать кому-то. А что касается крови и жертв, то вспомни Христа. Ты ведь читал Евангелие?
– Да, но Он-то ведь жертвовал собой, а не другими!
Алсвейг глубоко вздохнул.
– Я – человек войны, Томаш. Уже больше двадцати лет я только и делаю, что то ухожу на фронт, то с него возвращаюсь. Когда истина требует крови, это еще не так страшно, а вот когда люди гибнут тысячами, сами не понимая за что… Какая истина приговаривает к смерти народ за народом в нашем веке? Тебе никогда не доводилось воевать или хотя бы служить в армии?
– К счастью, нет.
– Наверное, действительно к счастью. Ты не видел развалин города, в котором провел детство, и больниц, уничтоженных бомбежкой! Невозможно жить в этом мире и остаться не запачканным. Если человек не убивал сам, значит, он молчаливо соглашался, что убивает кто-то другой. В мире идет бесконечная война, Томаш, лишь несколько оазисов, обнесенных кордонами и прикрытых с воздуха службами ПВО, еще существуют мирно и цивилизованно, не желая считаться с тем, что творится вокруг. Там живут милые, неплохие люди. Но беда в том, что никто из них уже давно не хочет ни в чем по-настоящему разобраться. Они добились комфорта для тела и относительного спокойствия для души, у них есть чем пощекотать нервы, когда бывает скучно, и утешиться, когда устанешь от щекотки. Это, в сущности, все, что им надо. И боятся они, по большому счету, только того, что у них кто-то все это отнимет – а не лжи, несправедливости или еще чего-нибудь. Ты – первый, с кем я за последние десять лет спорю об Истине…
Алсвейг уже не выглядел таким бледным, и Гудерлинк спросил:
– Как твоя рана?
– Кажется, ситамптонат подействовал. Попробуй перевязать.
Писатель вынул из санитарного пакета ножницы и осторожно разрезал рукав плаща вокруг раны. Пиджак, видимо, почти не содержал синтетики, поэтому отделился легче. Пришлось немного помучиться с водолазкой, но в конце концов ему удалось освободить поврежденную руку. Рана выглядела ужасно, хоть кровотечение и прекратилось. Гудерлинк на всякий случай продезинфицировал ее снова, выдавил из тюбика ранозаживляющую мазь и, как умел, наложил повязку. Алсвейг все время молчал, только прерывисто дышал, из чего можно было заключить, что боль он все-таки чувствует. Писатель боялся смотреть ему в лицо и, только закончив обработку раны, поднял глаза. Франк был бледен, на лбу у него обильно выступила испарина.